Размышление о блаженстве

У каждого из нас мусорная куча. Человек на ней живёт: чем-то дорожит, что-то коллекционирует, копит, улучшает. Груда помоев — вот что в итоге останется от каждого после смерти, и вот, что есть у каждого при жизни. Бля, а разве мы годимся на что-то ещё? Такая вот у меня теперь удобная жизненная философия: самая удобная на свете, гордость моя, обожание, свет мой. Загляденье, а не философия. Пока я думал обо всём этом по очереди, пуская мысли как псов с цепи, качающийся на стуле парнишка, заговорил уставившись на меня так, что невозможно не заметить. Кажется, его номер 4. — Я бы хотел иметь друга, всего-то… Как примитивно. К чему вообще друзья гармонично развитой личности или сумасшедшему? Не вижу в нём ни того ни другого, значит действительно пусть отыщет товарища. У парнишки явные не лады с чердаком. — Я бы глядел на него и решил — превосходный сейчас вышел бы кадр, потом купил фотоаппарат и преследовал его вспышками и щелчками затвора… Почему-то я думаю, что он лжец. — Преданно глядел бы в глаза… Ложь.  — Сбежал бы вместе с ним куда-нибудь… Ложь. — Например, туда где морозные зимы — приобрели бы даже камин нам двоим. Как хорошо! Ложь! Не уж то никто не видит наёб? А вообще, мне кажется парням с мечтами тут не место. Ему бы сидеть на своей пирамиде отбросов, работать за свалкой как и всем, гулять в парках, искать друга, найти, делать его снимки во всех местах и ракурсах, мечтать о доме, но не сбежать никуда, а остаться на всё той же мусорной куче, той что вырастет в двое с переездом друга, поругаться, помириться, переспать, выбежать под дождь в одних трусах, поцеловать по очереди пальцы на ногах, запускать воздушных змеев на заднем дворе, доверить тайну родителям, начать бояться друг друга, прервать всяческие контакты, обзавестись женой, там считай почти смерть. Куда лезет… Этому пацану врач задаёт целый ряд вопросов о его детстве, истоках такой мечты и целях. Я решил, что этот мудак специально послан сюда как образец нормальности. Да, логично, ёбаный в рот, впредь буду считать его подозрительным. Ну, то есть подозрительнее, чем раньше. Хотя надо признать он не выделялся — яркий для правильного. Толстовка с гигантскими, будто пришитыми не по размеру, рукавами, из-под которых торчали костлявые пальцы в кольцах. Кстати, колец было больше чем нужно — свой человек, но что-то в его образе было неестественным. Иллюзию странностей просто создаёт его одежда - видно, старался притвориться больным. Я как правило себя не считаю больным, да и здоровым тоже — на этот счёт у меня споров слишком уж дохуя, поэтому решил эту тему оставить пока без комментариев. Однако, разумно считать себя нездоровым, раз уж я здесь. Хотя, о какой разумности может идти речь у психа? Да уж поинтереснее, чем у других. Нельзя думать о людях плохо. Ну, вот опять эта твоя теория, что все вокруг не уверены в себе и в людях. А чья? Ты с собой на Вы или у Вас тут целая бригада учёных? Кого я спрашиваю! Ну, опять! Не могу понять, какое такое удовольствие получает эта хуета, разгуливая по моему сознанию? Параллельно чьим-то исповедям, кольца на руках номера 4 бились друг об дуга из-за дрожи в его пальцах. Может четвёртый делал это нарочно, ну, тогда я его совсем не понимаю: добивается, чтобы все вокруг потом огрызались, - дерьмо на лопате. Этот пацан плотно подсел мне на уши. Сперва своими доставучими баснями о друге в зимней стране, потом лязганьем побрякушек на пальцах и всё чо-то палит на меня своими большими, опустошенными глазами. — Ты у нас седня чего-то не в настроении, да? — словно говорит он мне. И это правда. Так что я делаю то, что всегда: топлю свои печали в воображении. Я мысленно кричу, но не издаю в голове крика, а лишь произношу, будто написанную фразу: «я мысленно кричу» Мне вкалывают успокоительное, ведь я чуть не слетел с насиженного места в конвульсиях, но это не так. Внешне у меня лишь вспотел нос и ладони. Такие приступы у меня случаются часто из-за бесконечного самоанализа или когда заспорюсь с собой. Но с этим надо бороться, наверное. Я успокаиваю себя фактами, датами, цифрами, дабы бессознательное не забурлило как мексиканский суп и не вздыбилось на поверхность: Если умеешь находить общий язык с идиотами, извлекая из этого пользу, общение с гениями покажется сущим пустяком. Кубик рубика можно собрать за 20 ходов из любой позиции. В 1981 году в Лос Анджелосе был арестован мужчина, который прятался под столами в публичных заведениях и красил женщинам ногти на ногах. Отвертку изобрели раньше шурупа. Ещё четверо выступили со своей речью, но я как обычно занят своим диалогом в голове за ушами. Так всегда. Теория о людях гадах подтверждается на каждом шагу. Или мне только кажется, что это теория какая-то, а на деле, это вообще задумка природы. Да, эта дрянь природа справляется слишком хорошо, раз есть место таким как мы все. По окончанию сеанса мы освобождаем свои стулья для другой группы. Сегодня четверг, а значит придут выпивохи, за ними явятся бабы с семейными проблемами. За нами всегда очереди — веление природы, не иначе. И как ещё стены этого здания не рухнули в один из сеансов от такого обилия «болезней»? — Пак Чимин, извините. Можем ли мы быть друзьями? — номер 4 — Такару, старше на год, а уважение оказывает, словно встретил ветерана войны. Быстро окидываю его своим фирменным безразличным взглядом, в котором веки утяжеляются и кажутся мне большими — как в мультиках. Парень тоже монголоидной рассы. Мне в общем-то безразличен сей факт, но ряха у него миловидная для азиата. Теория… На моей куче мусора есть стена плача, такой роскоши наш свет не видывал, а у меня представьте есть. Правда я не пользуюсь, так как не плачу на помойке. Да и вообще за собой слёз не наблюдал. Разве что на сеансе было раз, когда рассказывал про план завоевания мира. Тогда любой бы на моём месте не сдержался, лелея свою мечту извращенного манипулятора. Я рассказывал о своих состояниях, целях, успехах. В конце исповеди ни последовало ни одного вопроса. Во время её, придурошный парень воодушевлённо раскачивался на насиженном месте. Никто не спрашивал почему Такару качается под аккомпанемент моих бредней, а меня никто не спрашивает о детстве как, например, его. Видать решили, что всё честно, каждому своё. — Так как Вы на это смотрите, Пак Чимин? — Мы не подружимся, — говорю я вслух, решая, что буду есть на полдник. — Простите мою бестактность, но Вы поразительно умны, я хочу узнать Вас лучше, Чимин, позвольте. Топ си, баранина на гриле с ким-чи, а может пулькоги и чапче? — Твоя манера вести беседу, бесцеремонность, жесты, речь. Мне не о чем с тобой говорить. Знаю я таких фраеров как ты. Всё, забыли. До свидания, — я решил поесть дома. Тяжело с пустым местом говорить, но приходится, потому что не пустое место говорить со мной уже не желает. А вот с Джейком мы сразу стали друзьями. В этом даже не было ничего общего с сексуальным интересом, это не было попыткой избавиться от одиночества или дружеской симпатией. Вообще ничего здесь не было. Просто очень необычный пацан, отсюда новое знакомство с барыгой Стивом — натуральное чудище. Он требовал к себе нечеловеческого уважения, будучи старше нас всего на 4 года. Стив был не только барыгой, но и торчком. Чтобы найти барыгу, который не ширяется, нужно подняться на планку выше. Короче, наркотиками мы стали торговать вместе с Джейком. Типа напарники; все, подростки работали на Стива в парах. Ну, разумеется для безопасности, ну, а ещё, если вдруг один решит слинять с товаром или без, второй обязан шмальнуть ему по ногам. Дикость — решил я тогда, — ну, кто будет стрелять в товарища? Брехня это всё. Никому не сдастся давать дёру, не предупредив — бесполезное правило. Какого было моё удивление, когда на общем собрании, вывели парочку как наглядный пример тупости: Ким Тэхён и Чон Чонгук. Стив выставил на посмешище Тэхёна, а Чонгука провозгласил самым преданным в «коллективе». Мда, глубоко лизнул. Ах, да! Эти двое шарили за панк, несмотря на очевидное отсутствие интеллекта, но мне и Джейку не помешало увидеть в них союзников, а со временем даже настоящих друзей. Тэхён оказался торчком и нашим ровесником, Чонгуку же было всего 13 и он покуривал травку, воруя из запасов отца. В свободное от работы время мы вчетвером всюду таскались вместе: развлекались, скупали всю неформальную одежду, которую только могли найти в магазинах и в интернете, снимали друг друга на видео, фотографировались, чтобы потом слить в сеть. У нас появились поклонники. Ну ещё бы! В Пусане мы были единственными панками на тот момент. Дела тогда пошли в гору, мне начало везти во всём. Мы продавали кокс и героин, крыся исключительно кокс. Проработав со мной только месяц, Джейк решил удваивать сумму для всяких лохов-широманов, тех самых, готовых отсосать вонючему бомжу за грамм. Таких можно было легко узнать: когда эти торчки знают, что у тебя на руках дурь, они потеют, трясутся, вот-вот готовые блевать от нервов. Вот таких-то можно было разводить, не боясь, что они прочухают наёбалово. Да, лохи находились всегда. Так мы могли позволить себе тряпки, вкусную еду, а я ещё и жильё. Возвращаться в приют я не думал, да, и кто хватится тебя спустя полтора года? Наверняка решили, что мне каюк, раз не тревожат ни полиция, ни морг. «Пропал без вести» — звучит круто, если не вдумываться как я мог пропасть. Дома я открыл личный дневник на случайной станице: «Как-то раз, дегустируя Тэхёновы любимые Качели Дед — смесь так называемых „быстрых“ и „медленных“ наркотиков — кокаин, амфетамин, плюс морфий, героин и метадон, я спросил у Джейка, знают ли его родители обо всём этом? „Если узнают про мои дела, заставят воровать для них. Эта дурь настоящая, цени“ — Джейк потряс пакетиком с белым порошком на уровне моих глаз. „Иди сюда, иди же!“ — нервно зашептал он, утягивая меня за забор. Я был ответственный за фонарик, круг света скакал из-за моих трясущихся рук. Решив, что мне хватило того добра, которое я уже выпил, меня плотно подсадило на измену. Мне казалось, что если приму голый кокаин, сердце попросту не выдержит. Джейк с полнейшей сосредоточенностью отделил четыре тонкие полоски лезвием, не обращая внимания на мои судороги. „Это всего лишь кокаин, Чимини, не бойся. Вот, втяни носом через эту трубочку. Вдыхай, только в себя, обратно не смей, сдуешь товар. Зажми-ка вторую ноздрю, что-ты такой робкий?“ — он шепелявил, плюсом говоря монотонно и не выражая никаких эмоций, его лицо тоже чаще было спокойным. Я решил, что думаю о каких-то глупостях. Сделав так, как он меня просил, я поднял на Джейка глаза и почувствовал, как горькая влага съехала по горлу в желудок. Нервный клубочек скорчился, пробежал по всему телу, но уже изнутри, встряхнув органы, барабаня под кожей. „Вот, правильно, теперь давай ещё, только уже другой ноздрёй. Аккуратно.“ — я снюхал и вторую полоску, вновь ощущая горечь и дрожь. „Джейк, скоро мой день рождения, давай съездим в Сеул! Торговый квартал Мёндон, слыхал о таком? Можно потратить деньги там или утащить чего-нибудь из универмага… Слушай, а этот твой кокаин вообще действует? Что должно произойти?“ Джейк втянул только одну дорожку, присев на корта, шустрей и проворнее меня — со свистом, затем встал кряхтя: „А что? Не дало разве?“ Он улыбнулся, и я почувствовал прилив сил, безграничное желание действовать. „Давай покрасим волосы? Я хочу сделать свои чёрными!“, Джейк захохотал, выпячивая верхний ряд зубов немного вперёд и щурясь. Его необычное лицо стало совсем причудливым: глаза утонули в мешках под ними, губы — тонкая пунцовая нить, а вот смех у него заразительный, дикий и звонкий. Такого удивительного лица мне ещё не доводилось видеть… Рисовая каша, ледяной принц — кожа без румянца, прыщей и пятен, какие обычно бывают в 15. „Я в белый тогда покрашусь, мне пойдёт?“ Джейк стал кривляться на манер эгьё, ероша капну каштановых волос. Мы забились: на следующие выходные гоним в Сеул и красим волосы. Я подумал, что так мы будем как ИНЬ и ЯНЬ — две части одного целого. Что это за целое такое я пока не придумал, но решил, что буду рядом с Джейком, буду помогать осуществить мечту. Джейк хотел выставить сотни тысяч людей дураками, я решил, что это уже произошло и без его вмешательства, но прерывать не стал. Он говорил о том как здорово мы с ним посмеёмся, напоминая людям очевидное в изощрённой форме. Я не понял, но после фразы „нам за это ещё и заплатят“ вникать особо не хотелось. Я любил деньги, любил их тратить. Сегодня, когда мы снова обнюхались кокса, то вспомнили этот разговор семилетней давности. Всё, как и ожидалось: выросли парни с большущими странностями. Мы лежали на животах прямо на земле, глядя на высокую траву — настоящая жара, самый разгар лета. — Джейк, ты такой странный. Откуда у тебя появляются все эти мысли? — сказал я ему, — Тебе же тогда всего 15 было. — Они не появляются, они живут там. И сейчас никуда не делись. Кстати, ты тоже странный, тебе никто об этом не говорил? Вот странный парень — подумал я, когда впервые тебя увидел, — Джейк тыкал мне в грудь пальцем, будто решил побыть старшим хёном. Затем он убрал шуршащий пакетик с порошком в задний карман джинс и легко улыбнулся, глядя на меня. — Нет, никто мне не говорил ещё, что я странный. Хотя… никто и не говорил, что я нормальный. Джейк! Как ты определяешь уровень странности в людях? — По взгляду конечно. Он у них осмысленный — бесцельно бегать не будет. Странные люди лучше нормальных из-за взгляда. А взгляд у них такой от ума. — Значит ты умный. Да, точно, умник, откуда ты всё это знаешь? — я засмеялся, подтрунивая над ним, но Джек, сочтя мои слова за похвалу, только смутился, пихая меня плечом. — Отец всегда говорит: читай, будешь умным. Я читаю, но мне, если честно, такое занятие не особо нравится. Не дорос видать. Мама говорила ему, что мне рано читать Достоевского, только читать всё равно пришлось. Удивительно, каких только сумасшествий люди не понапишут. „Преступление и наказание“ — весьма в тему. Думаешь в какой стране самые чокнутые писатели? По-любому не догадываешься… Япония? Нет. Знаешь, в литературе перед японцами самые сумасшедшие — русские. Завтра… — Джейк вскочил, будто вспомнив о чём-то, постоял так с минуту и заговорил, — Завтра мы с родителями уезжаем на пару дней в Тэгу, навестить родню. Может хочешь поехать со мной? — Нет, я не особо хочу. Без обид, ладно? — Перестань. Какие обиды? А, знаешь, говорят, когда сбивает поезд, тело ломается напополам. Наверное, последнее, что чувствуешь — это как часть тебя становится тёплой и резиновой. Раз! И всё. Говорить об этом тоже можно много, но это не идёт ни в какое сравнение, если прочувствовать, ощутить на себе, громоздкое колесо, делящее тельце. На миг, слушая внезапный рассказ о размазне из человека, я задумался, как было бы странно обнять Джейка. Не знаю от чего-то мне захотелось его обнять. Грустный парень — решил я. Но меня тут же переклинило — скажет ещё: „Ты знаешь, а если я обниму тебя со всей силы и за горло, то ты перестанешь дышать и умрёшь?“ С него-то станется… — Ладно, Джейк, я пойду. До завтра. — Завтра я уеду! — крикнул он мне в след. Что-то неважно я себя чувствовал после этих рассказов. Хотелось одного — рухнуть в кровать. Ничего не видеть и не слышать. А главное, ни о чем не думать.» Ой, зря я так. А вообще, всегда поражался воспоминаниям. Их, казалось бы оставил в прошлом, но те оказывают непосредственное влияние на будущее. Как фонарь за спиной, что отбрасывает мою тень вперёд. Джейк был моими карманным фонарём. В детективных фильмах, что смотрела воспитательница из приюта, есть сцены, где оглушают фонарём. Человек от такого удара, скажем, в висок, может лечь замертво. Со мной тоже самое: я мёртв от удара фонаря, убит из-за неспособности любить в открытую.