Размышление о блаженстве

На земле стало бесконечно стыдно. Что я натворил? Казалось, что это был лишь мой частный переполох, нажитый многолетней жизнью в личных и профессиональных стрессах. Мог ли я поступить иначе? Очевидно, нет. В то время, как я уже начал придумывать строжайшее наказание за своё поведение (подумать только — наказание для самого себя), появилось второе главное действующее лицо. Я привстал, упершись на руки — из-за спины послышались близ идущие шаги. Так он и появляется — со спины. Прекрасно! Пусть сегодня будет таким. Сегодня яркий и соленный день, поэтому прежде чем увидеть его я щурюсь от лучей солнца и чихаю. Вот, привлекательный парень Юнги становится прямо передо мной: он похож на фотомодель; его хорошо скроенная куртка чёрного цвета просто накинута на плечи. Сам он, видно, даже не устал: его дыхание исправно, а глаза не выражают вовсе никакого удивления. На помощь ко мне не спешил, подонок херов, однако пришёл всё-таки. Земля разверзлась, протягивая за мной свои гадкие венистые лапы. В жизни ещё я не был большим позорищем, чем сейчас! — Обязательно расскажи мне о своём замысле, Чимин, — Юнги впервые за время нашего знакомства раскрепощенно рассмеялся, при этом был похож на ребёнка с явными психическими отклонениями, от чего меня затошнило. Действительно не по себе, когда при тебе вот так смеются. Тошнота у меня видимо из-за стресса. Такое случается с людьми на нервяках, я читал. Порой в такие дебри мыслей меня заводит моя собственная изнеженность. Может ли подобный образ мышления навеять на меня большое горе? Я пока не мог знать этого. Стало быть из самых недр моей души просится высвободиться что-то манящее, грандиозное, уже однажды поразившее меня. Чувство дежавю застряло в глотке рыбьим скелетом. В то время, как парень напротив откровенно ржал, я встал и отряхнулся от грязи, налипшей ко мне во время полёта. При чём, чем больше я заострял внимание на его смехе, тем неприятнее становилось. Казалось, это даже не был людской смех. Что-то было в подобном поведении омерзительное, вызывающее прям таки физическую рвоту. Было ужасно больно: у меня щипало, болело и кололо буквально всё тело, а самый большой синяк вероятно пришёлся на спину, ближе к лопаткам. Стараясь не подавать виду о жутком дискомфорте, я закончил очищать свои руки и волосы от песка и вновь сел обратно. Пёс. Мне вдруг стало стыдно ещё и за то, что я ни разу во всём этом, из ниоткуда взявшемся переполохе, даже не удосужился остановиться на миг, рассмотреть, попытаться понять этого самого Юнги. Белая акула с человеческим именем и белым цветом волос - вот пожалуй и всё, что я знал наверняка. Мне было неизвестно о его детстве, если таковое вообще было, не известно о предпочтениях в музыке, цветах, литературе, еде, политике, о любимом сорте чая, кофе, о том, какие фильмы ему нравятся и нравятся ли вообще, — я вот, например, фильмы просто ненавижу, потому что сплошная липа они, ерунда. Вдруг, Юнги неожиданно резкими словами предложил мне попробовать священные грибы индейцев. Я хотел узнать, где остальные парни, но всем своим видом блондин принуждал отвечать только на его вопросы. — У меня ведь нет иного выбора, так? — я играл с огнём. — Что же ты, хочешь поиграть со мной, засранец мелкий? С появлением меня, твоя жизнь стала откровенным говном, что, так? Нет. А знаешь почему? Она всегда была нормальной, просто в другой вариации. Хотя нет-нет, твоя-то всегда была говном, — Юнги усмехнулся, не глядя на меня, — Не по вкусу стало быть мои предложения… — Что? Дрессировка не окончена, то было понятно. А раз понятно, всё не так уж плохо, хоть и всё говно. Юнги в чём-то был точно прав, наверняка, хотел сказать всем этим, будто жизнь у всех разная, и одинаково может быть хороша у раба и у бизнесмена, у археолога и домохозяйки. Важно отношение к ней и степень принятия всего. Есть мысль, что мне даже повезло чуть больше, поскольку блондинчик, имея все качества присущие искусному садисту, наверняка знал, как мне будет лучше. Нет ничего постыдного в том, чтобы за тебя решали всю твою жизнь. Так, наверное, даже и лучше: коротать дни не в рутине, а в обезображенных фантазиях маньяка-широмана, выполняя его прихоти. Вообще моё гостеприимство к акуле в своих исходах пока не однозначно, но я глубоко раскаиваюсь в душе за пролитую кровь, за слёзы скорби. Приход белой акулы обернулся адским наказанием для меня и моего окружения, поэтому потребление наркотиков как-то отошло на второй план. Похоже на фантастику, ведь прежде я не слышал о притуплении желания вмазаться из-за обилия мыслей. У всего есть палка о двух концах — об этом стоит помнить или нет — тоже своеобразная палка. — Ты голоден? Вообще хоть что-нибудь ешь? — на мой вопрос Юнги покачал головой с пустым выражением лица. Я всё отлично понял. Согласиться с ним — значило признать, что схавав эти треклятые грибы, я навечно буду замурован в одиночной камере, ключ от которой будет у одного только Юнги. В таком случае мой побег из Шиврале приобретает уже весьма глубокий смысл. — Грибы собираюсь есть, — наконец выпалил он, пребывая всё в таком же забвении, будто паренёк решал какую-то сверхважную задачу всего человечества. Он блефует. У акулы пустеют глаза, сам он нем — дурной знак. Взгляд, если даже за ним проследить, он явно проходит сквозь всё, говоря про обладателя, мол тот вышел за рамки обыденного. Я, как человек более плотно стоявший в реальности, не на шутку испугался или разозлился… Смешанные чувства. Одно было известно наверняка, у меня развилась фрустрация, тогда я решил вновь попытать счастье, прибегнув к излюбленному мною методу. Какая-то кажарская мозгодробилка: Голова человека может находиться в сознании от 15 до 20 секунд после отсечения от тела. На вечеринке у Чонгука Джейк гипнотизировал меня взглядом весь вечер. Дельфины спят с одним открытым глазом. Я в этом океане натуральная косатка, акулы боятся меня. Косатка — это тот же дельфин. Да-да, именно дельфин, только очень большой, а если быть совсем точным, то водное млекопитающее подотряда зубатых китов, семейства дельфиновых. Я надеру Юнги задницу! Однако, обычно косатки не нападают первыми, а атакуют акулы. Мне захотелось грустить, вот такой я олень подводный. Пережито с блондином уже много, да и вполне таких реалистичных свалок из палок, тошноты, ширева, колёс, спермы… Особо чувствительным натурам, трезво смотрящим на мир, не понравится наше бытие — это будет лишь напоминанием, что такое тоже бывает. Поэтому вот он я, с ним, не спроста, не случайно. Я постигаю значение слова «принятие». Я сам признаю, что не кто иной, как я нуждаюсь в тропинке, связывающей меня с этим «подводным» миром. — Псилоцибин являет собой психоделик, способный вызвать сильнейшее… — он задумывается и глядит на меня так же пусто, — мироощущение, схожее с ЛСД, но более «естественное» и «сакральное», понимаешь? — Мгм. Лёжа в густой траве леса, я и мой новый духовный наставник сжевали каждый по 10 священных грибов. Игра стоила свеч. У меня, как у обыкновенного человека, ещё нет слов, способных выразить преображение состояния с приходом вспышки осознания. Я, будучи в ковчеге называемым телом, непременно научился сдерживать потоотделения, когда это необходимо, семяизвержение и эрекцию. Натуральный ледяной ужас охватил меня, когда я осознал себя в теле миленького азиата педика и наркомана… Вот так история, Джейк-и! — Юнги, — губы сами выпалили его имя, глаза сами скользнули по его бледном лицу. — М? — он тоже взглянул на меня изучающе. Как-то странно. Это состояние странности не покидало меня уже очень давно, словно я, являясь человеком, как идеальной ячейкой современного общества, отправлюсь на работу на птеродактиле. Юнги видит меня уже несколько жизней подряд, а сейчас глядит с лёгкой улыбкой, в его взгляде восторг и наслаждение — я решил, что мог бы полюбить его. Это был я, парень под номером 4, мечтающий фотографировать своего возлюбленного, как единственно подлинное искусство в этом мире, как ускользающую юность! Я мечтал об этом! Я хотел доебать его своими вспышками, целовать, кормить в ресторанах и кафе, ебаться с ним на пляже, в душе, в ванной, в отелях! — Ответь, Юнги. Кто смотрит на меня? Ты или твой глаз? Он отвернулся вроде бы как полный разочарований. По его мнению этот вопрос тоже глупый? Это блядский дар, раз он хочет любить МЕНЯ! Это благо, раз он хочет понять меня. Слушать — очень важно, для этого нужно заинтересовать, а не требовать, поэтому я сглатываю грибную горечь, скопившуюся во рту и продолжаю: — Тебе несомненно будет это интересно, Юнги, ответь. Вот даже ладно, возьмём вон то дерево, — я указал пальцем на могучую ель, — Кто смотрит на неё? Ты или твой глаз? Он снова посмотрел на меня, не меняя выражения лица, и сказал: — Я смотрю на неё. Я внутри тела. Я смотрю на тебя. Ты тоже внутри тела, следовательно тебя я не вижу, а вот ель да. Не стоит даже пытаться говорить со мной на подобного рода темы, понял? — Почему? — Ты прав. Почему? Хоть раз я позволю, позволю! Бля, как же это тяжело, понимаешь? Да, я плачу! Но не смей ошибиться на этот счёт! Для тебя это большая честь, видеть меня в слезах, усёк, бля?! С Юнги творилось что-то неладное: он махал руками и качался, едва не бил себя по лицу, но я терпеливо ждал осторожно кивая, выжидая сути, пока не стихнет его внутренняя борьба. Меня не покидала мысль, что вот-вот я узнаю нечто секретное, запредельное, невообразимое. В то же время на фоне в голове играло монотонное: «для тебя это большая честь, видеть меня в слезах.», «большая честь»… Он плакал очень красиво. Так, что даже было не слышно его яростных, приносящих боль сомнений. Если я попытаюсь убедить акулу, что пойму, вероятно меня поднимут на смех, но, собственно, так я и сделал. — Юнги, просто расскажи мне, тебе станет легче, — ненавижу когда так говорят, сплошная липа, но деваться некуда, — Скажи, и будь что будет, ведь земля от этого не загорится под ногами. Он заржал, потешаясь надо мной всем своим заливистым смехом, а я ждал, когда судороги и нервы его утихнут. — Хорошо, — блондин вытер невидимые слёзы с глаз и продолжил, отсмеявшись, — Не стоит говорить со мной на такие темы, потому что мне всё и так понятно, запредельно ясно это всё. Замусолено и избито абсолютно всё, кроме одного… Чего? Сказать пока не получается. Я возвращаюсь за тобой, прикидываешь? Все эти убийства важны, чтобы повторить предыдущую жизнь. Моя речь не блещет изысками, знаю. Тебя ведь интересует смысл, так? Я кивнул, как нашкодивший мальчуган. — Все события в цепочке: Тэхён, Чонгук, Джин, Хоуп, Ты, Я, Мон. Ты всех этих людей знаешь, я всех этих людей знаю. Умирают они все, в том числе и я и ты. Надо лишь подобрать нужную комбинацию… — он залез в карман косухи за пачкой и, только когда закурил, заговорил опять, — И вот, когда казалось бы очередная попытка могла оказаться той самой, ты обламываешь всё и вся. — Прости. — Что? — Прости, но какого результата ты хочешь добиться? Я тебе зачем, скажи, а? Раз уж начал, то поделись идеальным по твоему мнению финишем? Он подходит ко мне, усаживаясь на мои бёдра, тушит сигарету левей кадыка, я терплю и жду. Сейчас мне откроется нечто безграничное — душа другого человека.