Размышление о блаженстве

*POW ЮНГИ* Он же не думал, что я расскажу? Вне всякого смысла было говорить ему то, что абсолютно невозможно выразить. Да, даже если постараться объяснить, он обязательно всё поймёт неправильно. Более того, если он может понять мои слова, тогда обязательно сможет и найти истину сам по себе. Пожалуй, подобное уже неоднократно удавалось Чимину, раз мы здесь. Трип ещё не шибко разошёлся, подожду. Я говорю ему заткнуться на время, он исполняет и ждёт следующей команды. Давящие на психику звуки леса, отныне звучат богато: волшебные птицы с переливающимися, перламутровыми крыльями летают прямо над нашими головами, сказочные деревья тянутся ко мне почти беззвучно, — так происходит терапия исцеления. Я един с природой. Я един с Чимином. Мы едины с природой. Ему бы больше подошла сцена, нежели заросли, да, ладно, сгодится… Мы погружаемся ГЛУБЖЕ. Отныне мне не нужно ничего, ведь я прозрел; я мало чего видел, поскольку всё хотел понять. Но теперь я вижу! Он — это любовь всего зала, скромный талант, бесцеремонно цепляет взглядом всех в мире людей, уверенных в чём-то наверняка. Я стою среди них, но меня он не трогает, даже не глядит, а я и не волнуюсь, ведь я вечен теперь, я недостижим. А этих пускай задевает, с них-то станется. Все они все равно уже умерли внутри, как предначертано: люди, ведущие однотипную взрослую жизнь по строгим правилам, сразу же умирают! Есть общепринятые законы, а иначе во всем этом сборище не было бы никакой логики. Они пришли посмотреть, сами не зная зачем, а вот мне это известно — Чимин и их прообраз тоже, только свободный, он как вокалист с мелодичным голосом, убитый наглухо нарк, почти влюбленный, а как возвышен его временами хриплый голосок! Принц ебли, танцующий в собственном внутреннем конфликте, размером с собственную лужу слёз, барделерождённый, поющий всем для меня. shy deity. shy deity. shy deity. Этому робкому ребёнку всё можно, пока Стива рядом нет, даже надеть бельё из шприцев при всех собравшихся парнях. Нет никого более подходящего для мужчин, чем он. Всем вокруг мальчишка будет напоминать индивидуальную живую несбыточность. Он, парень однажды гонявший в футболке с моей фоткой, а на фотке, я, который, конечно же без ума от него, даже сосущего члены другим, даже рыскающего в аналах других. Я его знаю, а как не знать главного гостя моего вечера? Это уже были бы глупости. Будучи неуверенным в себе ребёнком, моим ребенком, ему не нужны были чужие одобрения и признания, на самом деле, он купался в них, как в оттянутой коже наркоманки-куклы Барби, еще более истощенной, чем он сам. Все деревья кинулись петь, вся природа идёт танцевать — они очаровывали тех немногих, заблудших, которым есть дело до природных деяний, они танцевали и пели для нас. Отпадно мы как-то зажгли: он в любимой футболке плясал как нежная обезьянка, я пьяный. Нет мы оба были пьяными. Не припомню в которой из моих жизней происходили эти события, возможно тогда мы отправились всем табором покорять Японию, в бары, в злачные места. Чимин был как сейчас с припадком в глазах, вис на мне, марафетился после каждого глотка виски, потом я порвал его зад прямо в танцзале, на полу. В то время я захотел оттянуться по полной, раз уж ещё не решил, что, блять, с ним делать? Мы оставили в Токио парочку Тэ и Гука, что плотно подсели на садомазо шоу. Заебись! Эти гандоны вечно не понимали о чем я с ними говорю. «Ты следишь за моей мыслью, Тэхён? Это совсем не сложно.» Нет, он конечно же покраснел, а мне что с этого теперь? «Юнги, ты о чём? Я тебя сейчас совсем не понял. Чонгук ты слыхал о чём он чешет? Да? Понял? Я тоже нет». И эти питоны заржали. Просто бесит такое поведение, отвратительно и гадко. Чимин же всегда считал, сказанные мною слова гораздо шире, чем они звучат. «В корейском слишком мало слов, Юнги, однако, на самом деле это у меня слишком мало мозгов, чтобы понять именно то, что ты хотел донести до меня». «Нет, ты всё понимаешь верно. Чимини, мы говорим не впервой, поэтому я знаю, что ты понятливый». Я это сказал, не для того, чтобы сделать ему приятно, скорей наоборот. И мы с ним заржали. Удивительно, что эти двое нашли в садомазохистских утехах с их то вкусами к беседам? Обычно я тоже немногословен, но это совсем другое. Так вот, с моим мальчиком, что на тот момент имел бешеный, совершенно дикий нрав, отправились в Венецию. Ах, Венеция! Однажды мы уже бывали там, будучи любителями героина — героиновые торчки, вот это уже полный кабздец. Кончили бы хреново, если бы не застрелились в ванной тогда, прямо в дорогущем отеле, в очаровательной Венеции из револьверов, синхронно. Пау-пау! Эти самые отели служат для нас некими кабинетами позора: иногда я унижаю его всяческими мыслимыми и немыслимыми способами, ему в свою очередь РЕДКО допускаются подобные шалости, а иногда приходит кто-то третий или даже группа людей (случалось нам с Чимином вдвоём трахать целый полк парней — такое занятие выматывает во всех смыслах). Сперва мы укололись в тот день: я за пианино вводил себе не хилый дозняк, а Чимин в ванной. Потом он вышел оттуда и принялся кружиться, играя на воображаемой скрипке, с обеих рук у него капала кровь, глаза выражали саму суть, я подхватил это соло своей игрой на пиано. Вероятно, Чимин, как и я знал, что скрипка в его руках воображаемая, но по-настоящему классным моментам никогда не нужна была большая доля реалистичности. Наш дуэт ободрил бы молчаливый Будда. Мы безусловно могли довести себя до передоза, о да! Однако, самоубийство — идеальный выход из ситуации для нас обоих, нам предоставлялось право выбора, а довести мальчонку до передоза было бы непростительно. Сдавление дыхательных путей, яд, огнестрел, утопление, падение с высоты, кровопускание и многое другое, о да! С ним эта праздность наполнялось жестокостью, хотя по другому было бы неполноценно — понятно дело. У Чимина нескончаемая паранойя, бывает он делится со мной собственными опасениями. Едва расположившись в номере отеля Bauer Palazzo, тот с мертвецки бледным лицом завалился на двуспальную кровать и принялся твердить: « будет стоять у окна в темноте на кухне, когда я встану в туалет», «рванёт за мной, едва я успею закрыть дверь…нечто, чего я боюсь, но не могу описать… или если дверь будет закрыта недостаточно плотно, я увижу его омерзительный глаз… под кроватью… в зеркале… на улице», «вдруг, когда я выйду с балкона и отодвину штору он будет стоять впритык»… Я во время таких откровений обычно резвился кокаином, но в этот раз разбирал наши вещи. Остальные парни заселились в другой отель — очевидно, деньги у них не водятся. Когда мальчишка закончил причитать, я трахнул его и мы вмазались, но у меня что-то так прихватило сердце, что я затих. Обычно я люблю поболтать с ним, наверное и потому, что он не замечает, как я повторяюсь. Ещё он не замечает как я схожу с ума и неистово злюсь на себя — на видео, что мы порой снимали, я, кстати, тоже едва разглядел перемены, разве что скупые эмоции. Да, перемены определенно небольшие внешне. Но, что творилось с мыслями… Так вот, а тут я реально очконул одним словом. У наших корешей заведено: когда кто-то замолчал, ты должен максимально отъебаться от него, заняться своими делами, и вообще сделать вид, что так и надо, не лезть. Не знаю как там заведено у остальных, но мои парни всерьёз считают, что могут откинуться, если их доебать на измене. Я воспользовался данной мне властью и засунул в жопу язык на пару часов — вот до чего перебрал. В тот же день я рассказал ему впервые о своих дежавю, но был не совсем уверен, подходящее ли это слово? Чимин как всегда слушал очень внимательно, но с присущим ему параноидальным анализом. Я объяснил, что не помню реального детства. Оно мне виделось, как однажды просмотренный фильм. Четким и натуральным казалось лишь всё, что произошло после знакомства. Значило ли это, что я уже ни раз как бы повторялся вместе с ним? Да, решил я сегодня. Мне, наверное как и другим пацикам, было интересно, что же произойдет с нами через 5 или даже 10 лет, какими мы станем. Уверен, если окинуть взглядом накопившиеся по истечению срока наши фотографии, ну, через каких-нибудь 7 лет, например, то разница будет всего лишь в деталях, а на деле, потреблять будем то же, любить и трахать тех же, но мода на панк изменится, а привычки дебоша останутся, и будем носить на себе какой-нибудь труп корейской поп-культуры. Погружение завершено. Чимин «подомной», как и заведено, а значит, пора: — Я люблю тебя. — Что? — Ты любишь меня? — Я совсем не понимаю, кто это говорит. Юнги, ты? Мне показалось, что у нас какая-то связь, и ты посылал мне сигналы. Что-то вроде телепатии. Обладаешь подобным? — Да, Чимини, иди-ка сюда. — Что ты хочешь? — Конечно же я хочу поцеловать тебя, — он подходит, я облизываю его губы, — Ты сладкий. — Ты тоже. Я получаю нетерпеливый слюнявый поцелуй, причем даже более сладкий, чем «пробник». Мои руки скользят, скользят, скользят по его бёдрам, талии, локтям, заставляя обнять себя крепче, по предплечьям, плечам шее. Мои пальцы тщательно пробуют кожу на ощупь. Отлично! Бархатная и нежная — такой я её запомню. Надо прочувствовать как следует, но не выходит — Чимин увлёкся, он хочет. Нет-нет-нет. Тогда ничего не выйдет, мальчик, сегодня только лёгкий петтинг. — Я люблю тебя. — Юнги, я тоже тебя люблю, — его миленький членчик стоит, поэтому он щебечет о любви, не забывая тереться как собака о моё бедро, а затем и о мой, колом вставший хуй, влево-вправо. Он стонет. Я уже делал это сотни раз: я смыкаю пальцы практически в замок, касаясь его кадыка, едва задевая ожег коротким ногтем, двумя большими пальцами надавливаю как можно сильнее. Сопротивление, шипение, слёзы, мольба в глазах, смерть. Чимин умер за 12 секунд, упав ничком, он выглядел всё также сногсшибательно. Не переживай, ласточка, тебе за себя не должно быть сейчас стыдно. Ветер гоняет, мечущую пыль, словно на поиски лучшей жизни. Я стою, замерев возле трупа любимого, теперь никто не сделает из него раба, пусть даже его желания и дух ещё не одряхлели, ими не воспользуются. А вообще, пускай всё, что он не хочет делать уйдёт нахуй и никогда не возвращается. Когда мы увиделись впервые, это было так давно, словно в другом веке, и я подумал, что таких людей, как Чимини существовать не должно. Ну не может быть человек таким взаправду. Я избавился от своего глюка, задушил его, и дело в шляпе. Яркий воодушевляющий как никогда свет дурманит мне голову, и я совершенно не сопротивляюсь ветру. Мой дружок требовал разрядки, и я угодил ему. Конечно я предпочёл бы иметь своего мальчика по всем канонам (в зад), но отдавая дань уважения смерти, которая предстояла и мне, я снял с него обувь, носки и передёрнул на мягкие ступни, туда и накончав. Вот такой вот он: последний наш с ним симбиоз. shy deity. shy deity. shy deity