В лабиринте судьбы

Герман провёл их в небольшую, но оборудованную по последнему слову модной индустрии студию. Дикон, удивленно разглядывая знакомые ему по работе в «Талиге» осветительные приборы, которые были чересчур дороги и неоправданно роскошны для занюханного агентства Арамоны, уселся на высокий стул, какие обычно стоят в барах. Почти сразу за удивлением пришла весьма колкая мысль, что основную, невидимую посторонним прибыль агентство получает именно в этой комнате, продавая связанных договором и нуждой юношей всякому, кто пожелал бы их купить. Дик покосился на Придда и, только сейчас, в свете тяжёлых мыслей, отметил, что изящный до худобы Валентин, с его шелковыми длинными прядями и подернутыми дымкой дури, казавшимися теперь бездонными глазами, был удивительно хорош собой.Такого многие захотели бы купить, пусть хотя бы на глянце порно издания. Фотограф производил впечатление человека, который находится у себя дома, чем только укрепил Ричарда в подозрениях. Господин Ченизу небрежно скинул дорогое дизайнерское пальто на спинку стоящего у стены кресла и щеголял по студии в кашемировом свитере нежно-персикого цвета. Дик едва подавил презрительную усмешку, сам бы он ни в жизни не оделся бы в подобные тона. Впрочем, этого от него никто требовать и не станет — его дело раздеваться. Желание ухмыляться исчезло без следа. Блондин неторопливо и со вкусом налаживал оборудование, расчехлил дорогую камеру, регулировал освещение. Валентин был прав, похоже, этот Ченизу и в правду знал своё дело. Вот только… Странно было то, что в студии, кроме них троих, больше никого не было: ни гримеров, ни персонала по костюмам. Впрочем, в Арамоновой богадельни таких не водилось, но «гусь в персиках» мог бы привести нужных спецов с собой. Дик не удержался и, чтобы разогнать давившее его волнение, спросил: — Господин Ченизу, могу я задать вам вопрос? — Зови меня Марселем, кстати, можно, нет даже нужно — на ты, и да, конечно, можешь, — фотограф ожидающе уставился на Дика, оторвавшись от внушительного набора светофильтров. — Почему нас не готовят к съёмке? Где гримеры и костюмеры? — Дик сумел-таки выдержать цепкий взгляд Ченизу. Марсель… Да пошли вы, господин фотограф! — Видишь ли, Ричард, — Марсель улыбнулся, а Дик вздрогнул от того, как слащаво прозвучало его имя в устах этого человека, — мне совершенно не нужна вся эта мишура, для меня важны лишь вы, ваша энергетика и эмоции, все остальное отвлекает от сути. — Как интересно… — Дик сузил глаза, зло, пытаясь проникнуть в смысл сказанного, — это не слишком походит на то, как я работал раньше. — Забудь о том, что было раньше, птенчик мой, — усмехнулся фотограф, — и не бойся, я знаю, как получить интересующий меня результат. Уверен, сегодняшняя сессия будет безупречная и идеальна. И ты, Ричард-Золотой-Мальчик, будешь ее главной изюминкой. Дик сдержался, чтобы не поежиться, по его спине пробежал холодок, несмотря на то, что в студии было тепло, если не сказать жарко. Когда приготовления были завершены, Марсель велел юношам занять место у освещённой софитами простой белой стены, куда он уже поставил тот самый барный стул, на котором до начала работы сидел Дик. Вот так просто, без декораций и привычных для Ричарда наворотов. — Теперь, Ричард, — скомандовал Ченизу, — сядь на стул в пол-оборота ко мне, а лицо разверни на камеру. Дик послушно взгромозидся на стул, так, как было велено и неторопливо обернулся, слыша, как знакомо защелкала зеркалка. Марсель пристреливался. — Отлично, теперь улыбнись. Так, словно, ты все ещё богатый и всесильный потомок древних герцогов. — Я и так их потомок, — фыркнул Ричард, — и то, что меня лишили отцовского состояния, не значит, что я лишился корней и древней крови! — Отлично, — проворковал Марсель, делая очередную серию снимков, — то, что нужно! Окделл, будь ты хоть трижды потомок герцогов или хоть самого Повелителя кошек, будь уверен, меня это ничуть не волнует, но это именно то выражение, что я желаю видеть на твоём смазливом личике. Придд, подойди к нему, встань между ног и обхвати руками шею, и побольше вожделения в глазах! Окделл, ты на него не смотришь, глядишь в камеру. Глядеть в камеру было сложно. Прильнувший к Дику Валентин, оказавшийся вопреки всем ожиданиям горячим, нарушал сейчас все мыслимые и немыслимые границы личного пространства Дика. Его хотелось оттолкнуть. Самого Придда, похоже, происходившее не смущало: либо он уже привык и не к такому, либо работала выкуренная Валентином бакранская травка. Он ловко обвил руками шею Ричарда и чуть склонился, обжигая дыханием шею Окделла. Дикон, чувствуя, как вспыхнули его щеки, невидяще уставился в глазок объектива. Румянец…твари закатные! Без грима будет очень сложно, и скрыть стыд от того, что происходит непросто, нет, вообще невозможно! Как и непрошенное возбуждение, если то вдруг возникнет. Слава Создателю, пока вся одежда Ричарда была на месте. Впрочем, очень скоро последовал приказ медленно и со вкусом обнажаться и ему. — Тино, снимай с него рубаху, для начала, лицо на три четверти на меня, улыбайся, глаза — на грудь Ричарда. Окделл, больше жизни, запусти руку в его волосы и пригнись так, словно шепчешь на ухо непристойности. Бедра сожми, привлекая его себе. Отлично! — голос Марселя сделался вкрадчивым, обманно мягким. Камера щелкала без устали, а сам фотограф то и дело менял своё положение, словно танцуя вокруг своих статистов. — Так… мои птенчики, очень хорошо! Ричард, губы на шею Придда, тебе отведена ведущая роль, ты сверху, так что постарайся соответствовать образу. Убери с лица служение, там должна быть властность и сила. Ты неотразим и отлично знаешь это. Легко сказать постарайся! Да Ричард, несмотря на всю свою звездность, даже с женщиной ни разу не был. Он был влюблен в Катарину и думать не желал ни о ком другом, лишь иногда позволяя себе вечерами ласкать себя в душе, подставляя тело под горячие струи воды, воображая рядом хрупкую обнаженную фигурку с небольшой грудью и по-девичьи тонкой талией. Катари… Чтобы кончить, много не требовалось — пара лихорадочных движений охватившей член ладонью, смеющиеся коралловые губы перед мысленным взором и надежда на то, что когда-нибудь, она действительно окажется рядом. Дикон, закусив изнутри щеку, напоминая себе, что он профессионал, что должен абстрагироваться от того, что происходит и просто следовать указанию фотографа, коснулся губами кожи Валентина. Тот даже не вздрогнул. — Так, хорошо… Руки, почему они, как неживые?! Окделл, вообрази на месте Тино свою подружку. Придд, одежду долой, всю! Я хочу видеть наготу рядом с джинсами, ты преклоняешься перед ним, ты его раб, добровольный, влюбленный! Я хочу видеть это, Валентино! Ченизу говорил. Голос его не смолкал ни на минуту, Дикон повиновался ему машинально, не желая думать о том, что его руки скользят по спине Придда, а тот, обнаженный теперь полностью, опускается на колени и прижимается щекой туда, где все ещё защищен броней джинсов уже среагировавший на всю эту дикость, полу поднявшийся член… Камера щелкает. Дикон не видит за ней лица Марселя, но почему-то уверен, что глаза того горят закатным пламенем, а может быть даже лиловым огнём Лабиринта. Голова идёт кругом, от софитов жарко, или это от того, что, раздеться теперь предстоит Дику?. Все похоже на дурной сон, на кошмар, который должен вот-вот закончиться. Но минуты лениво уходят, сердце бешено стучит, рискуя выскочить из груди, а сон рассеиваться и не думает. Ченизу на миг убирал от лица камеру, и в этот момент, Ричард понял, что был прав, лицо того, почти безумно. Глаза горят, жадно, на губах застыла странная улыбка. — Великолепно, — выдохнул фотограф, не пряча от Дика своего ликования, при виде эрегированного члена юноши, проклятые гормоны отозвались на творящееся вокруг бесчинство, — ты даже лучше, чем я надеялся. Просто мечта! Камера снова щелкала, Дикон сидел на прежнем месте широко и пошло разведя ноги, сзади его обвивал руками Валентин, горячо прижимаясь к обнаженной спине. Сорваться и броситься прочь Дику не позволила мысль о том, что он делает это ради Айрис. Валентин на коленях, губы его почти касаются члена Ричарда… Думать о том, что эти фотографии кто-нибудь увидит — больно физически, но повернуть время вспять, чтобы иметь шанс не переступить порога проклятого агентства, уже невозможно. Валентин стоит у стены опираясь в неё руками, уронив вниз голову. Его стройные и красивые ноги широко разведены на уровень плеч. Спина опасно прогибается в пояснице — поза покорности. Дикон покрывает его сверху… И пусть это только имитация процесса, Ричарда трясло от происходящего и он не позволял себе надеяться на то, что сделанные Марселем снимки будут смотреться ненатурально. Фотограф остался доволен работой, даже больше того, на финальном аккорде Марсель застонал в голос, будто Ричард не притворно брал Валентина, а по-настоящему трахнул его самого. Дик был уверен, что разглядывая сделанные сегодня фотографии, Ченизу неприменно будет дрочить. Извращенец! Придд был прав и в этом.