Before the Dawn

Хотя и знаю уже это место, всё равно осматриваюсь. Будто оказался внутри библиотеки первый раз. Стены чёрные, как после пожара. Всё в неравномерно размазанной по побелке серой копоти. Потолок, и прежде не отличающийся белизной, – тоже. Будто бы попавшие на него алые, а теперь высохшие коричнево-бордовые капли всё усугубили. Добавили грязи и сгустили и без того царящий внутри этих стен мрак. Хмурый и тяжёлый, на какой я натыкаюсь порой в семейных склепах. Найденный не ранее чем сегодня утром надсмотрщик над книгами так или иначе не только принадлежал, но и сам был частью этого места. Врос в него и теперь останется бродить уже не вдоль, а внутри стен. Только не показывается пока. Вот так сразу. Видно, весьма оскорблённый тем, что некто посмел испачкать его полки и стеллажи, причиняя их хозяину непростительно небрежную смерть. Лишённую всяческого изящества и выдумки. Выпачканную теми самыми разлетевшимися везде и всюду бордовыми каплями. У кого же достало сил бить так, чтобы испачкать высокие узкие подоконники и потолки? Корешки книг и кривую, покрытую трещинами старую половую плитку? Кто мог бить так сильно и жестоко, чтобы не оставить ничего от черт чужого, пусть и не самого приятного, лица? Не вминают переносицу в череп, если собираются только грабить. Не выбивают глаза, решая завалиться в первую попавшуюся дверь просто на дурака: повезёт ухватить что-нибудь ценное или нет? Так даже не пытают, так мстят. Наказывают за что-то. Иначе к чему столько крови? К чему стараться выкрасить стены темнеющим со временем всё больше и больше бурым? Осматриваю полы и само тело. Осматриваю первые ступени уводящей вниз лестницы и кручусь, не находя нужного места. Взгляд всё блуждает. От трещин на камне до снова и снова притягивающих мой взгляд потолочных брызг и раскрошенных в буром месиве острых белых обломков. И скребётся же всё внутри. От раздражающей и бесполезной уже досады. Что же я сразу не заглянул тогда в библиотеку? Не учуял трупного смрада и случившейся смерти. Видно, была слишком свежа для того, чтобы понять, стоя за массивными дверьми, но позже созрела достаточно для того, чтобы тело обнаружили присевшие на ступеньки цветочные торговки, только-только вошедшие в город вместе с едва занявшимся вдалеке рассветом. Говорят, не разобрали сначала, а после, когда посветлело окончательно и камень начал греться, падалью потянуло так сильно, что первый же слоняющийся без дела по площади патруль бросился на двери. Толкать и выламывать. И ни одному идиоту не пришло в голову кинуть верёвку и забраться через открытое окно. Тем же путём, что выбрал убийца. И если и неосторожно ступил в натёкшую лужу, то ввалившиеся внутрь библиотеки служивые всё затоптали. Запачкали землёй и, стремясь хотя бы немного отбить запах, окатили обнаруженное тело водой. Чтобы великим господам, изъявившим намеренье осмотреть место сия ужасающего преступления, было поприятнее. Но пока вонь чуть ли не к морде липнет, можно послать и за монстроловом. Чтобы он, как безносый, глянул и определил на глаз, тварь эта какая учудила или не тварь. Им бы, разумеется, лучше, чтобы тварь. Руками разведут и шевелиться не придётся. Не их это дело. И верно же, не их. Тут будто так же, как со Штефаном: не походя вместе с прочими умертвили. Даже перепончатые пальцы не сломаны, а разбиты. Дубиной или стальными пластинами, прилаженными к подошвам сапог. И главное, что бросается в глаза, это то, что кроме самого библиотекаря ничего и не тронуто. Может, мне только кажется, но ящики в его скромной по размерам комнате, заваленной хламом и пахнущей застарелой грязью и потом, даже на пол пальца не сдвинуты. Пыль с крошками как было уже не насыплешь. Кучи тряпья и вовсе слежались, кажется, не один год назад. Запертые ящики не тронуты. Ни царапин от отмычек, ни выломанных креплений. Ничего подозрительного. Ядвиг, которого я последние дни вижу так часто, что почти уже было привык, держится у дальней от лестницы стены. Ядвиг делает вид, что осматривает закапанные воском почерневшие от времени книжные полки, и старается не коснуться ни одной из них. И дышать тоже старается не глубоко, через раз. Ничего не трогает, сцепляя пальцы в крепкий замок за своей спиной, и мне даже хочется похвалить его. Назвать хорошим капитаном. Для того, чтобы отмер уже и начал говорить. Рассказал о странном полукровке хоть что-нибудь, чтобы у меня получилось решить, в какую же сторону следует думать. И где искать. – Думаешь, это связано с нашим делом? Спрашивает, когда подхожу ближе, но, как и прежде, предпочитает глядеть на корешки книг. Я смотрю тоже. Без интереса читаю названия там, где их ещё выходит разобрать, и не задерживаюсь глазами на стёртых буквах. Может, и не буквы там вовсе. Может, хитрое заклинание или бесполезный узор. Это теперь неважно. Тому, кто разбирался и знал, уже неважно. – Не знаю, – Ядвиг кашляет и становится напряжённее. Задирает голову выше. Продолжает делать вид, что ищет имя убийцы, выведенное невесть кем на припыленных полках, а не пытается подавить желание послать всё к лесным чертям и убраться куда подальше. – Его убили до Штефана и остальных. Кивает и так и не двигается больше, застыв с опущенным подбородком. Скорее всего думаем сейчас об одном и том же. Может, это и связывать не стоит, а может, способ убийства потому и другой. Для того, чтобы запутать след. Да только больно уж демонстративно всё это. Прямо под носом у бесполезно шатающихся по городу патрульных, не стремясь ничего скрыть. – Может, монстр?.. – Ядвиг сглатывает и, не зная, как ещё потянуть время, сжимает уже рукав своей форменной, но полностью расстёгнутой куртки. – Внизу должны быть ходы. Верно, должны. Жаловался же этот полукровка на шорохи внутри стен. Только слишком уж всё демонстративно. Ни попыток изобразить укусы, не стащить тело ниже, чтобы спрятать в темноте одного из таких ходов. А там бы, может, и учуял кто. Последние из забившихся в самые глухие подземные щели недобитков. – Посмотри на подоконник и не задавай больше глупых вопросов. Напоминаю, и он снова послушно кивает. Внизу около тела уже всё осмотрел. Потрогал кончиками пальцев щербину, оставленную на деревянном краю ловко заброшенным крюком и, щурясь, пытался ладонью померить оставшийся там же, на пыльном краю, след. Нога у убийцы, выходит, не маленькая и не большая. Разве что наверняка мужская, но это и по силе ударов можно было заключить. Да и редкая дамочка предпочтёт марать холёные руки и платье. Дамочка выбрала бы яд. Или заплатила такому, как Лука, чтобы он задушил обидчика её надушенным платком. Чтобы изящно вышло. С непрямым намёком. – Я никогда не видел, чтобы расправлялись вот так. Намеренно… Ядвиг качает головой, сглатывает и, наконец, поворачивается ко мне. Озадаченный и серый весь. Должно быть, вымотавшийся за прошедшие пару недель больше, чем за последний год своей благородной службы. И потому настолько впечатлённый. Шаги по ту сторону заботливо притворённой служивыми двери заставляют меня обернуться. Больно уж вкрадчивые. – А ненамеренно, стало быть, видели? Голос раздаётся вместе со скрипом петель. Голос появляется одновременно с вошедшим, и первое, что замечаю, это поблекшие от времени серебряные полоски, прилаженные к карманам на его груди. Тоже служивый. И отчего-то явившийся полюбоваться на несвежий труп лично. Ядвигу одного беглого взгляда хватает для того, чтобы прижать опущенные руки к бокам и вытянуться, будто на дыбе. Из «великих», значит. Из тех, кого Ядвигу лучше слушать, а не демонстративно кривиться в ответ или не замечать. – Для того, кто занимает столь высокое положение, вы слишком тихо ходите. Роняю, нарочно возвращаясь взглядом к сложившемуся из брызг узору, и этот, только явившийся, сам подступает ближе. – Привычка, – поясняет мягко и будто бы доброжелательно. Как и Кёрн, глядящий на меня снизу вверх. Не такой же грузный, но кряжистый. Кажется, и куртка ему не по плечу уже. Маловата. – Тянется из далёкого прошлого. – Анджей, это… Ядвиг торопится представить, но его останавливают небрежным взмахом руки. Лишённой среднего пальца руки. Я вспоминаю сразу же. Вспоминаю то, что сам не мог видеть, но знаю с чужих слов. – Нет-нет, я сам. Всё-таки это честь – встретиться не только с монстроловом, но и с внуком моего дорогого друга. Улыбается, демонстрируя крепкие широкие зубы, и мне невольно думается, что уж не работал ли в саду или на конюшне его отца какой-нибудь гном. – И вы тоже были его другом. Подмечаю безо всякого интереса в голосе и, отодвинувшись, возвращаюсь к распростёртому на камнях телу. Этот, который «сам», но имени так и не произнёс, тянется за мной. – Как и многие прочие уважаемые жители нашего славного города. – Многие ли? Бормочу себе под нос и, в очередной раз увернувшись от чужого, так и ищущего мои глаза взгляда, опускаюсь на корточки. – Что? Ядвиг ершится сразу. Будто вспоминает, что мы давно не цапались, и принимает, в общем-то, невинные слова за намёк или даже угрозу. Может быть, оно и правильно с его стороны, но да кто же вот так сразу знает. Я пока нет. Пока не понимаю, стоит ли мне воспринимать этого рыжего всерьёз. – Должно быть, это намёк на мой почтенный возраст, – киваю, позволяя думать что угодно, и ещё раз по новой оглядываю чужое размозжённое лицо. Запёкшуюся вывернутую рану вместо подбородка и жёсткий от высохшей крови высокий ворот. Отодвигаю его вниз и, надо же, ещё след. Узкая колотая рана. – Но оставим стариковские причитания до более радостной встречи. Есть что доложить, капитан? Тон сменяется на сухой деловой, а я смаргиваю и, отрешаясь, цепляюсь за то, что он планирует следующую встречу. И мне это кажется куда неприятнее разлагающегося трупа, который не способен доставить мне никаких проблем. А этот, видимо, может. Очередной неслучайно встретившийся «добрый друг». – Я бы предположил, что имела место кража, но… Ядвиг склоняется над моим плечом, и я не вижу, но хорошо представляю, как пожимает своими. Ему, должно быть, очень неловко. Убийств случилось много. И по любому из них рассказывать решительно нечего. – Вряд ли, – возражаю и, глянув на вмятину посреди лба, снова встаю. Тут ничего нового уже не найти. Сразу было понятно, что опрокинули на спину и били сверху. Чем-то громоздким и так, чтобы наверняка. – Если убийцу и интересовало что-то конкретное, он не стал искать это лично. Может быть, хотел что-то выпытать. Отираю абсолютно сухие ладони о штаны, и перед глазами снова появляется этот упорный, так и не назвавшийся друг. – Может, нам ответит сам Урм? – предполагает и, когда хоть и догадываюсь, о ком он, но не реагирую, переспрашивает уже настойчивее: – Разве вы не умеете говорить с мёртвыми? А вот и притаившаяся за любезностью тревога в голосе. Слишком явная, раз даже Ядвиг, почти не поднимающий взгляда, заметил. Я же буквально сами слова чувствую. То, насколько напряжена его челюсть. Вот как значит. Опасается, что и за ним явятся. Отравят или размажут по собственным, наверняка хорошенько натёртым воском полам. – Только умертвлять их окончательно. Его такое не устраивает. Доброжелательность будто вместе со спокойствием, которое может быть и показным, начинает таять. – И не знаете никого, кто умеет? И кустистые рыжие брови вверх. Лоб глубокими складками. Не слишком ли прямо намекает? Разве что имени не говорит. Разболтал кто-то, значит. Неужто сам Кёрн успел? – Так с кем именно Вы дружили ближе? – отвечаю встречным вопросом и опускаю подбородок чуть ниже. Так, чтобы глядеть напрямую, без уверток и ложной отстранённости. – С Кёрном или Фаорой? Молчит несколько секунд и вместо того, чтобы ответить или увильнуть, проговаривает неожиданно мрачно: – Спрашиваете для того, чтобы решить с кем меня похоронить? Становится слышно, как один из выставленных около дверей патрульных от нечего делать шаркает подошвой по камню и ругаются вытесненные со ступеней торговки. И как подавился выдыхающий в ворот Ядвиг. А после тихо на краткий миг. Тихо, пока не отведёт глаза. Так упорно ищет мой взгляд, но, встретившись, первый же его и не выдерживает. Чернота, должно быть, давит. Или то, что не явился бы ни за что по собственной воле дышать всей этой вонью, если бы не опасался уже за свою жизнь. Иначе к чему упоминать Кёрна? – Я не могильщик. Отмахиваюсь, не выказывая заинтересованности, и он будто бы выдыхает. Он, который отчего-то не позволил Ядвигу назвать своё имя и так и не представился сам. Глупо выходит, но почему-то тянет. Будто я не узнаю сам. Другой вопрос – для чего мне оно, это имя. Что в нём может быть сокрыто? – И не слишком-то многословен. Совсем как дед. – Они были знакомы? Киваю на тело в задравшейся и ставшей деревянной от натекшей крови хламиде. И тут же едва не оборачиваюсь полностью, удержав себя в последний момент. Так неожиданно вдруг сбилось с ритма чужое сердце. – Да, насколько я помню, – а отвечает вот равнодушно, так, словно это и не важно вовсе. – Господин Урм заведовал этими книгами ещё до моего рождения. И, надо думать, до рождения моего отца и, возможно, отца моего отца. – Навряд ли настолько долго. Уводит в сторону, говоря нарочно много, но не то, чтобы мне к этому привыкать. Сотни сельчан и городских, где врущих, а где и без умысла надумывающих, научили меня правильно слушать. Не сами слова. То, что скрывается в интонациях и движениях тела. – Ты недооцениваешь чудеса, которые порой творит кровосмешение, мой новый друг. Кажется, что вот-вот потянется похлопать по плечу, но нет. Опасается, что отхвачу пару пальцев или отпихну. А велеть повесить меня он не может. Как и разбрасываться приказами. По какой-то причине нет. – Это вряд ли. Отряхиваю и без того оставшиеся чистыми руки, и что Ядвиг, что этот его явно не новый высокопоставленный друг понимают это одинаково. И, должно быть, не испытывают никакого желания задерживаться рядом с начавшим активно разлагаться в тепле телом. Я же запаха почти не чувствую. Слишком к нему привык. – Готов предстать перед советом, капитан? Улыбки у обоих вымученные. Улыбки у обоих выученные. Только один тянет губы, потому что нельзя не отреагировать, а другой, чтобы выказать беззаботность. Другой так старается казаться расслабленным и спокойным, что забывает о том, что мы все стоим около свежего потемневшего трупа, которого вот-вот растащит ещё по полметра с каждой стороны. Рыжий, имя которого, я уверен, не раз и не два упоминается в старых бумагах, выходит первым и велит вынести надсмотрщика над книгами. Отвезти на телеге в мертвецкую и основательно покопаться в нём уже там. Да только без толку это будет всё. Только вонь по площади растаскивать. – Я зайду вечером, – Ядвиг тянется в мою сторону буквально на полшага и тут же отшатывается обратно. – Если ты не против. Договаривает, не смотря, и с видимым облегчением вдыхает уже за пределами библиотеки. Мне хочется спросить и с каких пор моё мнение кого-то интересует, и о том, что же будет, если я всё-таки против. Жаль, времени на глупости уже нет. Иронично, что я и раньше так думал и каждый раз ошибался, делая по шагу назад. А сейчас за спиной стена. Некуда пятиться. Но можно идти вперёд, выбирая действовать, а не прятаться. Возвращаюсь в поместье, и на первый взгляд, если остановиться у ворот, кажется, что всё в порядке. Пока в порядке. Стучат молотки, восстанавливающих рабочий дом, и неподалёку же клокочут индюки и кудахчут курицы. Совершенно обыденно лают собаки на уже неотцовской псарне, и я думаю, что неплохо бы выбраться на пару дней и поохотиться на зайцев или уток. Лука вряд ли откажется. А Йен… Йена я и собираюсь найти. Благо, это теперь несложно. Не нужно обходить всё поместье или даже дом. Достаточно просто переступить порог и прислушаться. Определить где шипит, булькает и звенит. Сначала он просил две кастрюли и несколько склянок, а после занял старую столовую и одну из гостиных в противоположной части дома. Сказал, что так ему проще. А я, хоть и не понял почему, не стал вмешиваться. Хочет бегать туда-сюда – так пусть бегает. Кто ему запретит? Иду сначала на звук, а после уже и на запах. Горькой полыни, спирта и вишни. Последней тянет едва-едва, будто чьими-то сладковатыми духами, но на деле скорее окажется, что Йен пытается перебить вонь какой-нибудь особенно целебной мази. И чем ближе я к источнику этого запаха, тем менее приятным он становится. Когда нахожу непосредственно саму княжну, кажется, что вся его одежда пропитана этой сладкой ягодной приторностью. А ему хоть бы что. Он больно деловой даже в простых тёмных штанах, лёгких, только недавно присланных сапожником туфлях и широкой светлой рубахе с закатанными до локтей рукавами. Вроде бы моей, но я после пожара уже и не разбираю, кто что вытащил из шкафа. – И что это тут у нас? Спрашиваю, не имея в виду ничего конкретного, у повернувшегося ко мне затылка, украшенного сложенной в крупную петлю косой, и Йен, вместо того, чтобы ответить, вскидывает вверх указательный палец свободной левой руки и, помедлив с секунду, должно быть, убедившись, что не собираюсь ни говорить дальше, ни хватать его, склоняется над столешницей. Что-то быстро не очень-то аккуратно записывает, а я отчего-то вспоминаю, как мать строго выговаривала служанкам за неидеально, по её меркам, натёртое воском дерево. Заставляла соскабливать его и начинать заново. Иногда по два раза. Тогда, будучи зелёным сопляком, я не обращал на это внимания, а сейчас даже не знаю, действительно ли это было так важно или было лишь частью длинного списка бесполезных дел, которыми она себя занимала. Чтобы быть подальше от отца или того, призрачного другого, которого, возможно, уже я ей напоминал. Не мог, но напоминал. – Мазь от синяков и мозолей. Йен, наконец, выпрямляется и, помяв шею пальцами, недовольно морщится. Такой серьёзный, когда обозревает свои подозрительные на запах и вид сокровища, что не ухватиться за его плечи и шанса нет. – А у кого синяки и мозоли? Привлекаю ближе, и он складывает руки поперёк груди, давая понять, что вот так запросто не дастся. – Она для дворовых, – вскидывает голову, чтобы глядеть не только на мой подбородок, и хмурится. – Знаешь ли, у них не самая лёгкая жизнь. Выговаривает так, будто это я заставляю всех вкалывать, и тут же, не удержав лица, закусывает уголок нижней губы. Но поздно уже – расплывается в хитрой непрошенной улыбке и, как бы ни старался, не может прогнать её. Только смешно фыркать и, не удержавшись, сгорбиться и коснуться лбом моей левой руки. – А ты, значит, решил немного заработать? Тяну к себе ещё ближе, выпрямляю, и Йен, сдаваясь, едва ощутимо прикасается пальцами к моим бокам. – А что, нам нужны деньги? Удивляется, изображая испуг, и мне остаётся только покачать головой и обнять его уже по-настоящему. Коснуться губами макушки и провести ладонью по плечам и спине, стряхивая с них скопившееся напряжение. Даже после всего случившегося не очерствел. – Ты моё чудо. Проговариваю совсем негромко, касаясь губами его уха, и надеюсь, что получится ещё немного побарахтаться в этой уютной, расслабленной почти, тишине. Бульканье и монотонный звон стекла не идёт в счёт. Йен тоже обмякает, становится податливо бескостным и, кажется, отпусти я сейчас, стечёт на пол. Как восковый. – Нашёл что-нибудь в библиотеке? Спрашивает спустя одну маленькую, завершившуюся вместе с негромким перезвоном колокольчика вечность и выворачивается из моих рук. Спешит снять коричневую непрозрачную дрянь и поставить на освободившийся синеватый огонёк новую. Ядовито-розовую. – Только тело её хозяина. Выпрямляется и, словно нехотя, уточняет: – Он? – Он. Подтверждаю без лишних подробностей, и Йен просто кивает и не выспрашивает. Бережёт себя от новых подробностей о чужих смертях. И правильно делает. Новое ему совсем ни к чему. Будет ещё чем впечатлиться. Должно быть, считает так же и потому медленно возвращается к своим делам. Звенит стеклом, всё держась спиной, натирает какие-то травы… А мне бы и уйти уже, но отчего-то не тороплюсь. Хочу быть уверен, что, заговорив снова, он будет таким же спокойным. – Как думаешь, явится за мной, если я загляну и что-нибудь утащу? И шутит, и нет. И вряд ли забыл, что вообще-то ещё должен был придумать как оплатит те, сожранные огнём, книги и свитки. Но может теперь рассчитаться станет проще. С мёртвыми порой куда проще, чем с живыми. – Кто знает. Но если в самом деле собираешься воровать, то стоит поторопиться. Первый страх пройдет и всё растащат. Глядит на меня с таким искренним удивлением, что я хочу уточнить, что вообще редко выступаю против идущего на общее благо воровства, но… – Разве ещё не растащили? Но Йена интересует не моё мнение. Только возможная конкуренция. – Пока нет. Думаю, опасаются. Мало ли, проклянет ещё? Предполагаю, и княжна возвращается. Ловко высыпала все причитающиеся отварам травы и, отерев руки о рубашку, подбирается ко мне. Так, чтобы снова быть на расстоянии шага и глядеть сверху вниз. – Он не умел колдовать. Но вещицы магические у него были, – покусывает губу и опрометчиво потирает нос пахнущими шалфеем пальцами. Да так сильно, что начинает чихать. – Мы с Лукой… – Лучше со мной, – перебиваю, не дослушав, и Йен хмурится. Да так, будто дёрнуло его что-то. Что-то в моём голосе. Расслабляется, только когда касаюсь ладонью его щеки и не спеша оглаживаю её, уходя большим пальцем за его маленького ушко: – При виде Луки стража не расступится. Объясняю, и он, отвлёкшись на мою ладонь, нехотя соглашается. Он отчего-то забыл, что допускать кого или нет, решают не только трупы. – Перед тобой они расступаются? И голос сразу ниже. И глаза хитро щурятся. Один взмах ресниц, и вот уже совсем не деловитый, а мягкий и податливый. Липнет ко мне и нарочно глядит снизу вверх. Так, чтобы мне было удобно и дальше гладить его, перебираясь пальцами уже на затылок. – Меня они боятся. Тихонько хихикает и прикусывает губу. Кокетничает и, опустив руку вниз, находит ладонью мою ладонь. Давно огрубевшую от рукояти меча, гладит и переплетает наши пальцы. И его, конечно же, горячее. Тонкие и ловкие, переворачивают мою кисть и опираются на им же сжатый кулак второй рукой. Привстает на носки и, не торопясь, дурачась и вызывая улыбку, касается своим носом моего. Замирает так, не дыша, а после, перекатившись с носка на пятку, опускается обратно и, обхватив меня за шею, тянет за собой. Послушно наклоняюсь и следую туда, куда ведут. За приоткрывшимися губами и прикосновениями рук. Мне плевать и на шалфей, и на то, что он снова ойкает и чихает, едва успев прижаться носом к воротнику. Смеётся, сдувает с глаз упавшую на лицо прядку, снова ко мне тянется и целует. Торопливо, скомканно, улыбаясь, и мне так тепло от этого, что выходит только вцепиться крепче и не отпускать. Придерживать за тонкую хрупкую шею и гладить звенья съехавшей на плечо косы. Губами прикасается совсем легко, должно быть, как и я, растягивая момент, но стоит мне стать настойчивее и коснуться кромки его зубов языком, как что-то звонко хрустнуло за его спиной. Ойкает, уже во второй раз сбегает к своим склянкам. Даже толком и не смотрю, что именно он хватает лежащими тут же, на дощечке, щипцами и куда примешивает. – Нужен новый управляющий. Ты назначишь?.. Начинает болтать сразу же и суетливо крутиться, не зная за какую из закипающих колб хвататься следующей. – Почему бы тебе самому не назначить? Предлагаю полушутя, но соглашается. Оглядывается только через плечо, убедиться, что я всерьёз, и кивает. – Ладно. – Ладно. Отзываюсь, как эхо, уверенный, что это устроит и дворовых, для которых он так старательно мази и притирки варит, и разворачиваюсь к распахнутой двери. – Уже уходишь? Звучит разочарованным, и я покладисто обещаю вернуться позже. И даже помочь, если найдет мне какое-нибудь дело. Йен соглашается и говорит, что конечно же найдёт. Что-нибудь не очень важное. То, что я точно смогу натереть или нарезать правильно, чтобы ничего ему не испортить. Такой деловой. Целовал бы и целовал. Такой тёплый, с серьёзным выражением лица и не оттирающимся пятном на щеке, что и я теплею тоже. С ним сложно не греться. Особенно когда улыбается. Когда целый и занятый, вот как сейчас. Но сейчас мне нужно найти другого. Того, кто способен не сочувствовать, а разбирать по кускам. Но не спрашиваю у Йена, а хочу найти сам. Для того, чтобы потянуть время и обдумать. Понять, чего я от него хочу и чего мне не следует ожидать. Понять… В соседней гостиной никого. В той, что Йен занял своими травами и склянками, тоже. На втором этаже стоит мёртвая тишина, и режут её разве что редкие, тут же затихающие всхлипывания. Будто кто-то рыдает, привалившись спиной к двери. Может, потому что до кровати добраться уже не хватило сил. Может, потому что хочет, чтобы услышали. Не захожу в коридор, слушаю с лестницы и, убедившись, что и в сторону рабочего кабинета и таких же пустых, как и прочие, гостевых комнат мертвецки тихо, обхожу и третий этаж. Спальни. Мелькает мысль, что было бы неплохо, найдись моя пропажа в кровати, но нет. Конечно же, его в ней нет. Ни в хозяйской спальне, ни в той, что занимал Штефан свои последние недели. Ровно как и безнадёжно испорченного постельного белья, ковра и даже занавесок. Сама кровать и полы натёрты до блеска. Даже на стенах пятен нет. Но если нет теперь и Кацпара, то кто же отдал приказ? Неужто мягкосердечный Йен, которому было бы жаль посылать туда впечатлительных служанок, или Лука, которому вообще плевать на чужую размазанную по комнате требуху и кровь? Любопытно становится. Почти настолько, чтобы вернуться к чужим кипящим и, напротив, покрывающимся инеем склянкам, но, выглянув в окно, замечаю кое-что необычное. Кое-кого, кто заставил рабочих отложить свои молотки и отойти подальше от только-только сложенных по новой опорных брёвен и опасно узких стропил. Недолго и свалиться, и сломать себе что-нибудь. Например, шею или мелочь какую, вроде обеих рук. Спускаюсь по ступеням, предпочитая не привлекать к себе внимание тем, что свалился с узкого подоконника прямиком в розовые кусты. Хотя Луке бы понравилось. Лука мог бы издеваться надо мной не только из-за стрельбы и ножевого боя. Он это любит. Он знает, что остановлюсь в последний момент, когда в очередной раз доведёт. Сейчас вот тоже именно этим и занят. Испытывает моё терпение, забравшись под самую дырявую не перекрытую крышу и бегая по новым, ещё пахнущими деревом и смолой стропилам. Дурачится как ребёнок в теле взрослого. Ловлю себя на том, что мне даже странно это. Думать о нём, как о взрослом. Как о мужчине, а не вздорном, но любимом мальчишке. Он давно не такой, как Йен. Никогда таким не был. – Что ты делаешь? Спрашиваю, задрав голову вверх, и Лука, до того задумчиво вглядывающийся куда-то вдаль, поворачивается на голос. Отступает обратно и не слишком-то аккуратно спускается ниже на полтора метра. – Не знаю, – пожимает плечами и, сохраняя равновесие, кренится назад. – Захотелось. – Может, спустишься ко мне? Спрашиваю и тут же получаю встречное предложение. – Может, это ты поднимешься ко мне? – и фыркает вдогонку, как если бы я не понял чего-то совсем очевидного. Он – вниз? Вот ещё выдумал. – Нашёл что-нибудь интересное? И присаживается на корточки, должно быть, для того, чтобы смотреть свысока, но не слишком. Всего лишь с высоты третьего этажа. – Если труп считать чем-то интересным. Отвечаю себе под нос и решаю, что можно и подняться. Глядишь, остановить будет проще, если всё-таки решит свалиться. Ныряю под старое, почерневшее от дыма, но всё ещё крепкое, бревно и, обогнув провалившийся пол, поднимаюсь по остаткам лестницы. Где по ступеням, а где и уцелевшим остаткам каркаса. Выше и того проще. Что-то уже ошкурили, что-то полностью заменили, но запах копоти все ещё сильнее запаха новых светлых досок. И если снизу огонь хоть и облизал всё, до чего дотянулся, но многое уцелело, то крыше пришлось хуже всего. Крыша сгорела и обвалилась почти полностью. Забираюсь под неё, подпрыгнув с чьего-то чёрного, не убранного вниз комода и, подтянувшись, добираюсь до Луки. Он всё так же на корточках. С интересом осматривает меня и уже сам поднимает взгляд, когда подхожу ближе. – Найти чьё-нибудь тело – это такая банальщина, знаешь ли. – А что ещё я мог найти? Любопытствую и рассматриваю его. В распахнутой куртке забрался, с собранными в хвост, успевшими значительно отрасти волосами и без оружия. Даже набедренных ножен нет. – Деньги? Драгоценности? Чужие грязные секреты? Перечисляет, загибая пальцы на левой руке, и всем своим видом показывает, что высота его не беспокоит. Ни ветер, что даже на этих пяти метрах ощущается куда сильнее, ни запах гари, который ещё долго будет напоминать о случившемся пожаре. Как и ожоги, въевшиеся в лица и руки постояльцев. – С грязными – это в точку. – Людоящеры редко чистоплотны, – Лука будто уточняет моё собственное уточнение, и это и забавно, и слишком подозрительно в данный момент. – Этот был ещё ничего, если сравнивать с остальными. – Откуда ты знаешь? Вот теперь он пожимает плечами. – Я тоже много где был, Анджей, – напоминает и, перебежав в очередной раз, оказывается напротив меня. Только я забрался на широкую крепкую балку, а он скачет по тонким доскам. – Кое-что видел, кое-что слышал… – Свалишься же. Предупреждаю, сдерживая желание скрестить руки поперёк груди, так, мало ли взаправду придётся ловить, но Луке всё как сухой горох. Слова просто отскакивают от него. – Но виноват будешь ты, – продолжает дурачиться и вместе с тем нет. Мелькает во взгляде что-то эдакое, когда поднимает подбородок. – Потому что не уследил. – Как и всегда. – Абсолютно да. И со скрипящей под его весом доски на балку, как окончательно лишившийся ума, прыгает. А после снова на доску и к дальней стене. Туда, где зияет пустотой ещё не заделанная дыра. Будто бы действительно вознамерился свалиться и только оттягивает момент. Дразнит. Доверяет своему телу или, быть может, моей реакции. Полагается на неё больше, чем я сам. Что успею вытянуть, если, падая, за что-нибудь уцепится. – Давай договоримся: поймаешь меня и спустимся. Не поймаешь… Разворачивается, меняя направление, и возвращается обратно. Ко мне. Становится напротив и нарочито беспечно покачивается на носках. Туда-сюда. – Останешься вить гнездо? – вскидываю брови и тут же теряю весь проклюнувшийся сарказм. Действительно едва поймал, схватив за отвороты свободной куртки, когда прямо на меня и бросился. Рассчитал прыжок так, чтобы толкнуть меня на полшага назад и уместиться рядом. –Скажи, ты головой не бился, пока меня не было? Носками сапог на самом краю и всё ещё наверху только потому, что я держу. Опасно кренится и совершенно не думает о том, что же будет, если швы окажутся недостаточно крепкими. Что, если его новая, пахнущая кожей и маслом куртка просто развалится. – Почему ты не взял меня с собой? – губы дует, а ноги вот-вот соскользнут. И нарочно же руки безвольными плетьми. Не пытается ухватиться сам. – Чтобы я не дразнил бедного глупого капитана? – Если всё знаешь, зачем спрашивать? – Возьми в следующий раз, – просит, совсем точь-в-точь как мягкий покладистый Йен, и, словно гадая, как же ему лучше себя вести, лениво проводит пальцами по моим запястьям. От кистей вниз. – Я буду тихий. Буду хорошо себя вести. – Ты не умеешь хорошо себя вести, – сам не понимаю, как начинаю вестись на всю эту придурь и, злясь на обоих, одёргиваю. Себя мысленно, его за всю ту же куртку. – И перестань дурачиться. Пытаюсь подтянуть ближе, чтобы встал уже наконец, но он поджимает ноги и, смещая центр тяжести, всё-таки цепляется за меня в ответ. На плечи давит и, улучшив момент, обхватывает, сцепив руки в замок за моей шеей. – Почему нет? – встряхиваю его ещё раз и, когда игнорирует, перехватываю за предплечье. Сжимаю его, понукая отвалить, но Лука будто и не замечает моих пальцев. Лука, как дурачок, хлопает ресницами и повторяет: – Так почему? И взгляд сразу вниз. Взгляд сразу на мои губы. Отвлекается на них, даже хмурится до залёгшей промеж бровей морщинки и вздрагивает, как если бы сбрасывал с себя что-то налипшее на шею или волосы. – Как думаешь, если библиотекарь забит до смерти, то можно считать, что он был другом Штефана или Кацпара? Спрашиваю, отвлекаю, и Лука кривится уже иначе. Нормально, не впадая в ступор. – Можно. Городок-то тихий. Не думаю, что здесь каждый день случается столько высокопоставленных убийств. Говорит вальяжно и немного в нос, но, по сути, ошибается и вместе с тем нет. Прав, потому что тех, о которых шепчутся на каждом углу, действительно мало. Нет – из-за всех прочих случившихся очень вовремя смертей. Когда слишком уж засидевшийся на высоком красивом стуле засыпает в своей постели и так и застывает навеки с лёгкой улыбкой на лице. Лука сам не вспомнит скольких убрал тихо, используя всё те же яды. – Но разве Кацпар и этот, Урм, были высокопоставлены? Перечисляет с явным пренебрежением, но я никак не реагирую на это. Я только подталкиваю его в нужную сторону. – Может и не были, но хранили секреты кого-то высокопоставленного? Предполагает, и я покладисто киваю. – Может. – Но прямых доказательств нет? Упорствует, и я, рискуя свалиться, поворачиваюсь на месте и ставлю его на балку. И хоть бы скрипнула, так вообще ни звука. Не то что хрупкие доски. – Думаешь, я бы уже не рассказал? Отпускаю его руку, поправляю вздыбившуюся в плечах куртку и касаюсь лица. Глажу по щеке и, не позволяя увернуться, цепко хватаю за подбородок. Заставляю смотреть на себя. И он смотрит, пока нам обоим не надоест. Он смотрит, но не пытается ни ударить по лбу, ни поцеловать. – Не забудь позвать, когда соберёшься осматривать тело в следующий раз. Отпускаю и делаю шаг назад, чтобы решил, вниз он или обратно к каркасу рассматривать виднеющуюся промеж чужих домов линию горизонта. Выбирает первое, и я следую за ним. Обещал же вернуться и помочь Йену. Почему бы и нет. *** Моя способность удивляться затерялась в далёком прошлом. Отваливалась по куску где больше, где меньше, пока совсем ничего не осталось, а когда я уже решил, что всё, ничего нового не ударит, случился Йен. Он это чувство собирает буквально по крошке и нет-нет, а заставляет поглядеть по сторонам. Присмотреться, склонив голову на бок. Вот на те самые уцелевшие крошки. Йен то и дело нашаривает одну или две и вот сегодня тоже, когда, опаздывая на ужин, крепко вцепившись в чужое запястье и рукав, ведёт за собой Июлию, по подбородок укутанную в тяжёлое серое платье. Йен усаживает её на свободный стул между моим и своим. И это мудро. Оградить её от того, кто может вывернуть её и без того воспалённое горем нутро и, забавляясь, размазать остатки по полу. Лука сейчас кажется именно тем, кто хочет это сделать. Развлечения или же встряски ради. Является последним и, мрачный, не садится, а падает на стул по другую сторону стола. Так, чтобы быть напротив меня. И, как бескостный, растекается по широкому сидению, перекинув левую ногу в высоком сапоге через тёмный подлокотник. Опирается на колено сцепленными в замок пальцами, а я, глядя на него, думаю, что у Штефана схватило бы сердце. Жаль, что уже отмучался. Не успел увидеть, как Лука занял именно его, хозяина дома, кресло. Нарочно или без умысла – не важно. Важно, что умысел был у меня, когда я осознанно его не выбрал. Предпочёл гостевой, без широкой резной спинки и мягкого обитого бархатом сиденья. Кажется, ещё прадеду принадлежал. Кажется, я бы мог знать наверняка, если бы в детстве ко мне обращались по имени чаще, чем просто «эй, ты». Лука без энтузиазма осматривает пустые тарелки и, не зная, чем развлечь себя, поворачивается к придвинувшему свой стул поближе к Июлии Йену. – От кого ты её охраняешь? Спрашивает, приподнимая бровь и закусывая губу. Заигрывает, и леший знает, чего он хочет на самом деле. Просто выбесить княжну или додавить и без того серую, в цвет своего платья, Июлию. А ей многого и не надо. Судя по тёмным кругам под глазами и скорбно опущенным уголкам губ, только брось небрежно-лишнее – расплачется. Толкни, тронь – развалится. Йен знает. Йен хочет, чтобы она смогла удержаться. Ему это важно. Ему хочется поправить то, что ещё можно поправить. Починить то, что ей причинили другие. И то, что причинил я. – От тебя. Княжна морщит свой хорошенький, каким-то неведомым образом после стольких ударов не съехавший носик и демонстративно сдвигается на правый край стула. Ближе к чужому серому подолу и ко мне. – Не припоминаю, чтобы когда-нибудь жрал живьем зарёванных девок. Лука пытается казаться оскорблённым. Кривляется только слишком заметно для того, кому не всё равно. Округляет глаза, прикрывает вскинувшейся ладонью в притворном ужасе распахнутый рот. На Йена это не производит никакого впечатления. – А я припоминаю. Голос остаётся спокойным. Взглядом можно ожог оставить, настолько он сейчас холодный. – Надо же. Даже у Луки мягче. Но Лука, в отличие от меня, должно быть, знает, за что впал в немилость. Должно быть, ему немного этой холодности даже не повредит. И немного хороших манер. – Опусти ногу. Прошу, и Лука вздыхает, откидывая от лица свои длинные волосы. Часть прядей прижимает к щеке, когда опирается на ладонь, и я замечаю, что красное в прядках всё ещё проглядывает. Даже после стольких попыток избавиться и закрасить. – Ты тоже сегодня серьёзный и скучный? Снова губы дует и толкает по столу маленькое зелёное яблоко. Легко ловлю его, накрываю своей ладонью и только после отвечаю. – Я обычный. Ноги. Вздыхает. Выпрямляется и демонстративно медленно делает то, о чём я прошу. Откидывается на спинку стула и, разминаясь, хрустит сначала шеей, а после костяшками пальцев. Уже было демонстративно начинает выкручивать свои запястья, как останавливается и, отведя прядь волос за ухо, спрашивает: – Наша новая служанка, я полагаю? А смазливее никого не было? Оборачиваюсь к дверному проёму, и, верно, это, должно быть, «новая». Йен обещал выбрать нового камердинера. Йен, должно быть, сделал это ещё до того, как сказал мне. Знал, что я с радостью перекину эту задачу на кого угодно. Поворачиваюсь к нему и вижу только небрежное пожатие плеч. Как спрашивает: «Ну и что же тебе не нравится?». Йен выбрал молодого, возможно лет на пять старше меня, мужчину с не крупными и не мелкими чертами лица. С небольшими ладонями и невеликого же роста. С высокими залысинами и простым приятным лицом. Не надменным, как у Кацпара, но и без натянутой до ушей фальшивой улыбки. – Леслав. Новый управляющий, господин, – спокойно поправляет Луку, и я кусаю себя за щеку, чтобы ненароком не улыбнуться. Чёрт с ними, с ростом, залысинами и лицом. Вот почему именно его выбрал Йен. – Прикажете подавать ужин? Наклоняется ко мне, и я коротко киваю, мысленно решив, что если Лука откроет рот, то получит вот этим самым яблоком по лбу. Больно уж ему чешется нарваться. – Вели поставить ещё стул и пару приборов, – его имя кажется мне знакомым. Должно быть, встречал, бродя из деревни в деревню, держась Большого Тракта. – Ядвиг будет поразговорчивее, если поест. Это говорю уже для остальных, и Июлия отчего-то прячет взгляд. Не нужно быть слишком проницательным для того, чтобы понять, что она не рада капитану. Неужели он и сейчас пытается убедить её в своей любви? Или предлагает спасти от предместий и нищеты. Абсолютно безвозмездно, разумеется. Зная Ядвига, скорее второе. Но сколько таких доблестных Ядвигов сломалось, заимев хоть сколько-то значимую власть? Есть ли гарантия, что, поиграв во спасителя, он не начнёт таскать её за волосы и требовать благодарности? Требовать осуществления всех своих так и не случившихся надежд. – Думаешь, выяснил что-нибудь? Лука от беспокойного ёрзанья переходит к задумчивости за пару взмахов ресниц. А я могу только пожать плечами. Откуда я знаю, выяснил или нет, пока он не явился? Йен делает то же, что и я, пытаясь ободряюще улыбнуться вцепившейся в его руку девушке. Ей это так же важно. Ей это даже важнее моего. Потеряла всё, когда у меня не отняли ничего. Не больше, чем осталось после того, как Штефан пообещал спустить своих зубастых тварей, если не уберусь. Так давно было, что в сознании поблекло. Может, мне стоило не ждать, а сразу скормить его собакам? Блюда подают почти сразу же после того, как Лука недовольно буркнул что-то о том, что мог бы тратить время более интересным способом. Йен морщится. Его будто все эти капризы дальше больше моего бесят. То, насколько отчаянно Лука пытается привлечь к себе всеобщее внимание. Я знаю, почему. И игнорирую его. А времени уже почти нет. Времени остаётся мало. Безо всякого аппетита слежу за тем, как к имеющимся на столе фруктам и блестящим натёртыми боками овощам вносят супницу и пару крупных блюд с закусками. Корзину со свежеиспечённым хлебом, большой кувшин, от которого слабо тянет грушей. Посуда уже была на столе. Длинные стеклянные стаканы тоже. Какие уж тут деревянные кружки. – Пожалуй, ограничусь бутылкой вина, – у Луки на лице брезгливость наследного князя, не меньше. Кривится весь, но, присмотревшись к пыльному оплавленному сургучу, добавляет уже благосклоннее. – Двумя бутылками. Йен только закатывает глаза и сосредотачивается на Июлии. Предлагает ей одно, второе и третье. Обещает, что если она захочет, то он побудет с ней и после ужина. И вот тут мне уже видится не голое благородство, а желание держаться подальше от одного из нас. Обоих сразу?.. Но с чего бы? Лука звенит пустым бокалом и не позволяет подошедшему управляющему открыть бутылку. Отпихивает его руку локтем и справляется самостоятельно. – Смотрю я на тебя и не понимаю… Потираю уже порядком колючий подбородок и не договариваю. Знаю, что он уже на крючке и всенепременно откроет свой рот для едкого или, может быть, даже не очень комментария. – Почему так сильно любишь? – Почему именно сегодня ты так бесишь. Отбиваю, как удар, но где бы он был, если бы не научился так хорошо парировать? И мимикой в том числе. – Так приятно, когда наши чувства совпадают, не правда ли? Брови так высоко, будто он всерьёз. Будто на самом деле спрашивает. Просто киваю, обескураживая его, и сразу же до того, как придумает что-то ещё, до того, как надуется снова, добавляю: – Заткнись и поешь. Лука закатывает глаза и беззвучно передразнивает меня. После жестом просит управляющего вернуться и, когда тот наклоняется, что-то шепчет ему на ухо. Тот кивает и расторопно подаёт ему блюдо с закусками и придвигает то, что с нарезанными ломтями хлеба. Лука сооружает из того и другого что-то совершенно непонятное и ест руками. Не знаю, надеется ли шокировать Июлию или зачем-то пытается достать меня. Пускай побесится. На своём краю стола в условно обозначенном им самим одиночестве. Я и сам жую, почти не чувствуя вкуса, но у Йена дела с ужином обстоят куда лучше. Должно быть, именно для него и Июлии была принесена наполненная супница. Неужто скучает по похлёбке из подстреленной утки и сомнительным ягодам, собранным на окраине вроде бы не обитаемого болота? Йен выглядит деловым. Июлия… Будь она в чёрном, а не сером, платье, в сгустившихся сумерках сошла бы за банши. Словно бледнеет и бледнеет. Тает на глазах, поглощённая своим горем. Возвращаюсь взглядом к Йену, и, оказывается, он глядит в ответ. Зло, строго и так, словно я в чём-то виноват. Зрачками указывает на Июлию и сжимает губы в тонкую обескровленную линию. Тоже мне, мастер намёков. Отпиваю из невесть когда наполненного кем-то из служанок стакана и прилежно делаю то, чего от меня ждут. – Глупо спрашивать, как ты себя чувствуешь? Обращаюсь к девушке, раз за разом подносящей ко рту полупустую серебряную ложку, и она даже не дёргается, когда поднимает лицо. Заставляет себя улыбнуться, а я замечаю, как сжимает в кулаке второй руки подол своего платья. Да и шорох ткани выдаёт. – Сносно, – врёт с привычной натянутой вежливостью, а я отчего-то вспоминаю, как она бросалась на меня, пытаясь выгнать из комнаты. – Уже сносно. Киваю, не понимая пока, достаточно ли Йену проявленного мной участия, и собираюсь спросить нечто столько же бессмысленное, как… – Оно и видно. Глаза красные, вилку удержать не можешь, – Лука честнее, чем мы с княжной вместе взятые. Луке нравится, когда правда причиняет боли больше, чем откровенное враньё. – Сносно – самое подходящее слово. – А что я должна ответить? – никогда не слышал Июлию такой ядовитой. Правду говорят, кого угодно можно избавить от налёта хороших манер. Одного единственного испытания будет достаточно, а если уж целым ворохом повалятся, вот как на неё… – Что не могу спать, боюсь, что убийца всё ещё в доме, или жалею, что не умерла вместе с родителями, потому что не знаю, как теперь жить? Это ты хотел услышать? Не знаю, как ещё не вскочила. Не знаю, как удержался Йен, почему стул, на котором по новой расплылся Лука, всё ещё цел. Не треснула ни одна ножка. – А у девчонки есть зубы, – комментируя, почти заигрывает с раскрасневшейся, едва-едва остающейся на грани Июлией и подмигивает ей. – Как забавно. Как собаку хвалит, и я жду, что Йен ему чем-нибудь треснет. Пообещает выгнать из спальни, облить каким-нибудь мерзким зельем, но Йен, кажется, достаточно вырос. Вырос для того, чтобы не просто вступить в перепалку, а попробовать её выиграть. – У меня они тоже есть, – напоминает, и мне очень и очень интересно. Сможет заткнуть Луку словами, а не магией? Мне порой проще зажать ему рот. – И я бы не советовал под них лезть. – И что ты сделаешь? – Лука воспринимает это как прелюдию, не иначе. Наливает в свой пустующий бокал и, не пробуя, сразу отпивает больше половины. И ни единой эмоции на лице. Так, будто и вовсе не почувствовал вкуса. – Руку мне откусишь, защищая свою новую подружку? Июлия чувствует себя лишней. Июлия не понимает, что всё это не из-за неё, что её горе всего лишь повод. Лука мог уцепиться за фасон её туфель или выбор управляющего, мог обвинить меня в том, что часто моргаю или, напротив, не моргаю вовсе. – Я пойду в комнату. Всё равно аппетита нет. – Останься, – морщится Йен и, ухватив её за локоть, тянет обратно. – Он того не стоит. Июлия мешкает. В итоге всё же кивает и опускается обратно на свой стул. И глядит только в придвинутую тарелку, из которой больше не ест. Да и ложка в её руке так… держит её как столовый нож. Хватило бы решимости пустить его в ход? – А чего я стою? Лука, наконец, добравшийся до вина, глядит теперь на княжну. Лука совершенно точно не может быть пьян, но для того, чтобы изводить кого-то, ему и не нужно. Бокал – это скорее так, чтобы было, чем запивать. Чужую злость. Йен, взгляд которого он всё это время удерживал, смаргивает. Покусывает щеку изнутри. Снова глядит на Луку. После на меня. После в свою тарелку и, выдохнув, отодвигает её подальше. Перехватывает очень удачно покатившееся в его сторону яблоко. – Так чего я стою? Любезно напоминает Лука, и Йен, как маленький, у него же выучившийся поганец, стеснительно опускает взгляд. – В последнее время явно меньше, чем раньше. Яблоко всё ещё под его тонкими пальцами. Они катают его по столу. – Почему же? Лука отпивает. Лука видимо расслаблен, но… – Потому что у тебя не стоит, – Лука едва не давится закинутым в рот куском жёлтого помидора. Йен улыбается ласково, с сочувствием и, приподнимая брови, участливо предлагает: – Почему бы нам не обсудить это? Когда, как не за ужином? Тишина в столовой становится осязаемой. Хочется проверить: если схватиться за нож и попробовать им вырезать кусок – выйдет или нет? Если Лука схватится за нож – я успею или нет?.. – Тебе жить, что ли, надоело? Лука не посылает к чёрту. Лука опешил настолько, что не смог сходу придумать стоящую угрозу. Ещё бы. В таком страшном преступлении его ещё не обвиняли. Хороший повод впервые лишиться дара речи. – Я беспокоюсь, – Йен остаётся заботливым. Йен «беспокоится» так же, как мог бы об Июлии. Только её печёнку он бы не пытался потрогать, используя слова вместо лезвия ножа. – Не могу же я вечно обряжаться в платья для того, чтобы у тебя хоть что-нибудь вышло? Губы дует, и пока Лука молчит, отчего-то не вдохновлённый подобными шутками, я ловлю на себе взгляд перепуганной Июлии. Ещё бы. Разве раньше кто-то обсуждал при ней член? Или даже два. А, может, и три. Лука ёрничает в ответ. Йен продолжает справляться о здоровье определённых его частей и предлагает насобирать слизи кикиморы в полнолуние. Может, если втирать дважды в день, то поможет? – Не переживай, – говорю, наклонившись поближе так, чтобы Лука не среагировал на мой голос. Не я это заварил, пускай и разбираются без меня. – Я тоже ничего не понимаю. Она что-то мычит. Она вроде как пытается сделать вид, что услышала. Обдумывает. – А ты не слишком высоко замахнулся, лапушка? – Луке надоедает первому. Очевидно, что ему это надоело сразу после первой колкой фразы. Но не посылает. Не пытается одёрнуть или пригрозить. Настолько опешил? – После не плачь. А вот и намёк, настолько тонкий, что Йен в притворном ужасе прикрывает губы ладошкой. Луку косит от этого ещё больше. Луку косит, потому что он не может не узнать свой же излюбленный жест. Свои кривляния. – Почему же мне придётся плакать? – Потому что я запомню это, и как только он, – кивает в мою сторону, – отвернётся, я таких пинков тебе надаю, что ты неделю не сядешь. Йен только протяжно вздыхает. – Раньше ты мог и при нём, – едва не закашлявшись, прячу улыбку за глотком грушевого пойла и жду, что же дальше. Пожалуй, со стороны это действительно может быть забавно. – Может тебе стоило хотя бы пить поменьше? Чтобы я и дальше думал, что трахаюсь с двумя, а не одним мужчиной? Лука фыркает, показывая, каким глупым ему кажется этот разговор. Лука пьёт ещё и закидывает ногу на ногу. – Так кто-нибудь объяснит? Спрашиваю на правах «первого» из названных Йеном, хоть и не особо надеюсь, но Лука неожиданно смеётся и качает головой. Ему просто необходимо прояснить это. Есть вещи, которые его гордости уже не выдержать. – Да нечего объяснять, – тянет с ленцой в голосе и только что не зевает. – Княжна надулась на перетянутый корсет и теперь мстит мне, как умеет. И ни одного ругательства во фразе. Не мог же он так быстро налакаться? – Или на то, что ты забыл, что у меня тоже есть член. Едко парирует Йен. Лука закатывает глаза. – Мелочи вечно ускользают, – Йен вспыхивает, и яблоко, которое он так долго катал пальцами по столу, используется как снаряд. Замахивается им, попадает прямёхонько в чужую грудь, и Лука давится своим пойлом. Кашляет, и весь его подбородок и ворот рубашки оказываются красными. – Ах ты дрянь! Сделай так ещё раз, и!.. Вскакивает на ноги, отирает подбородок и тут же, сбитый с ног уже магией, падает обратно на широкое сидение. А в следующее мгновение и бутылка поднимается в воздух. Опрокидывается и выливается на его макушку. Йен ждет секунду или две. Йен встречается взглядом с острыми настолько, что ими резать можно, серыми глазами и вскакивает на ноги. Глядит ещё раз и, опрокинув стул, просто сбегает. Лука делает глубокий вдох. Один… Второй… На третьем, не выдержав, вскакивает тоже, ругается, как распоследний заехавший себе молотком по пальцу сапожник, и, на ходу обещая княжне всевозможные кары, уносится следом. Остаёмся втроём в столовой. Я, замершая на месте замороженная Июлия и наш новый камердинер. Я устало потираю глаза ладонью. Июлия… Июлия остаётся собой, но говорить начинает только спустя пару минут. – Ты уверен, что… не нужна твоя помощь? У неё не сразу выходит верно подобрать слова, но как только договаривает, я замираю. И не улавливаю ничего, чего бы не слышал раньше. И если крики, приглушённые дверью одной из кладовых или комнат прислуги, и слышатся, то ни в одном из них не фигурирует моё имя. – Не в этот раз. Наслаждайся тишиной, пока можешь. Кивает, проходится ладонью по туго скрученным вокруг головы косам, будто убеждаясь, что причёска в порядке, и, прочистив горло, негромко спрашивает: – Почему он такой злой? Не называет по имени, но вряд ли имеет в виду растворившегося в коридоре камердинера. – Причин предостаточно, – понимаю, что мы с ней не оставались наедине с той злополучной ночи. Когда она сначала цеплялась за мою руку, а после почти возненавидела. – И, если от этого станет лучше, ни одна из них не относится к тебе. Июлия кивает. Пытается спрятать пальцы в узких рукавах. Но то, насколько ей неловко оставаться рядом со мной, не спрятать никакими рукавами. А несколько недель назад она, глупая, этого желала. – Господин? – Леслав, или как он там представился, выглядывает из освещённого свечами коридора и, поклонившись в чёрт знает какой раз, спрашивает: – Капитан прибыл, изволите пригласить?.. Киваю, подумав, что Ядвиг как нельзя вовремя. Хлеб ещё не унесли, и провидение, или что там есть ещё, избавило капитана от лишних, пагубно влияющих на рассудок зрелищ. На капитане та же одежда, в которой я видел его утром. Даже меч и короткий кинжал на поясе. Должно быть, только вырвался из чужих жадных костистых пальцев. Сам он кивает мне и, прикусив уголок губы, кивает Июлии, а после, видно решив, что лучше получить по роже, чем не коснуться, быстро обходит меня и, наклонившись, коротко целует её руку. Шепчет, что рад её видеть, получает вымученную улыбку в ответ и какое-то время держит её пальцы в своих. Нехотя выпрямляется и, расстегнув пару верхних пуговиц на бушлате, разминает пальцами уставшую шею. – Странно не видеть Кацпара, охраняющего главные двери, – делится со мной и тут же, спохватившись, обращается к новому управляющему: – Прости, если это кажется тебе обидным. Тот улыбается в ответ. – Ни в коем случае, – легко кланяется и, заложив руки за спину, обращается уже ко мне: – Прикажете обновить блюда или… – Капитану достаточно того, что есть на столе, – Ядвиг, должно быть, сытый по горло обрушившимися на него сегодняшними церемониалами, согласно кивает и отстёгивает ножны. – Выбирай любой стул. Мычит что-то о том, что ему любой сойдёт, поднимает опрокинутый Йеном, но видя, как напрягается Июлия, вымученно растягивает губы в подобии улыбки. Садится по другую сторону. К единственной тарелке на правой стороне стола. И мне жаль его в этот момент. Жаль, что единственная, кто приглянулась ему за столько лет, так холодна. По иронии единственное, что не рухнуло мне на голову, это пресловутая безответная любовь. С этим сучьим чувством почему-то всегда складывалось. Даже если я этого не хотел. – Есть, чем порадовать? Спрашиваю и получаю весьма ожидаемый ответ. – Нет. – А что рассказать? Задаю вопросы дальше, и Ядвиг кривится. – Да. – Тогда я слушаю? Ядвиг было заговаривает, но, покосившись на столь внимательно ловящую его слова девушку, начинает осторожничать. – А… Июлия, ты не могла бы?.. – Ты думаешь, мне есть кому рассказывать ваши секреты? – это действительно звучит странно. Она явно не та, кого мы ищем. Хотя бы потому, что сильно проигрывает при подобном раскладе. Да и начинать ей тогда нужно не с матери, а с Йена или Луки. – Я хочу знать только, кто оставил меня сиротой. Я соглашаюсь с тем, что ей можно остаться. Капитан совершенно иного мнения. – И пострадать, пытаясь убить его? – Мне хватит и знания, что это сделал кто-то другой. Отбивается, выпрямляя спину, и её идеальная причёска становится… менее идеальной. Короткие пряди выбились над ушами, на меловых щеках яркими пятнами разгорелся румянец. Ожила. – Они знают про Йена, – нехотя цедит Ядвиг, и я не то чтобы удивлён, но подтверждение нисколько не радует. Ещё один осведомлённый. Ещё одни проблемы. – Минимум один знает. – Этот рыжий. Утверждаю, и Ядвиг ни секунды его не защищает. – Да, его благородие Патн Дюлак, – интересное имя. И вместе с тем простое, не хитро выкрученное, с перечислением известных и не очень предков. Должно быть, выбился сам. Первый в роду, кого можно назвать успешным. – Он не хотел называть тебе своё имя, будто ты сам не мог его узнать. – Может, тянул время? Чтобы я не успел проверить, были ли у него какие-то дела со Штефаном или, может, Августиной? Предполагаю, но версия кажется слишком хлипкой. Ядвиг разводит руками. У меня мелькает мысль, что, возможно, этот странный самовыдвиженец опасался порчи или сглаза, которыми его может наградить монструозный монстролов. – Как бы то ни было, он явится, будь уверен. Слишком переживает за свою задницу. – Так может нам самим его пригласить? – Вообще-то это то, зачем я здесь, – надо же, а я уже решил, что нагрянул, потому что соскучился и проголодался. – Он уже себя пригласил. Собирается нагрянуть ближе к полуночи. Вот же тварь. Зато сразу выдаёт себя, не стесняясь. Не играя в любезности и пародию дружелюбности, как Фаора или Кёрн. – Ты сказал, что я не люблю гостей? Июлия улыбается краем рта. Молчит почти всё время, но со мной и Ядвигом ей явно приятнее, чем могло бы быть только с Ядвигом. – Два раза, – капитану тоже смешно на пару коротких секунд. Мрачный, едва давит из себя подобие улыбки. – Но он явится, будь уверен. И может, не знаю, стоит спрятать тех, кто может быть ему интересен? Развожу руками, показывая, что понятия не имею, сколько этих «тех» нам в итоге придётся прятать, как Лука возвращается обратно. Быстро, как растрёпанный вихрь, обходит моё кресло с левой стороны, тянется к столу, но, как если бы передумал прямо на ходу, оборачивается, прочертя по деревяному полу каблуком своего сапога. Отвлекаюсь на скрип половицы и тут же оказываюсь пойманным. Коленом давит на моё бедро, пальцами задирает подбородок. Цепляется за спинку стула и, наклонившись, целует. Порывисто, больно, как если бы дорвался, наконец, или мог опасаться, что это в последний раз. Как бы то ни было, последствия чужой выходки значительно улучшили его настроение. Настолько значительно, что доходит даже до нежности, когда, чередуя с укусами, мягко касается губами. Даже коротко клюет в подбородок, прежде чем вернуться выше, затащить меня в новый поцелуй и протестующе замычать, когда упираюсь в его грудь и отстраняю, ощутив солоноватый привкус на языке. Лука кривится. Даже не замечает густую бордовую каплю, растёкшуюся по краю его нижней губы. – У тебя кровь пошла. Небрежно отирает нос и губы, и я замечаю, что у него ещё и ворот рубашки разорван. Фиолетовые налившиеся укусы под линией челюсти вообще почти светятся на его светлой коже. – О, возможно, эта маленькая дрянь врезала мне затылком. Не уверен. – Ощупывает голову и бормочет уже куда тише, – Не понимаю, как, имея такие маленькие ладошки, он так крепко держит. – Что держит? Ядвиг отмер как-то действительно невовремя. Должно быть, сначала дожевал, умудрённый опытом, а уже после, не имея риска подавиться, решил вклиниться. Лука перетекает на мои колени и всё так же держится за высокую спинку. На капитана глядит со смесью жалости и раздражения. – Меня. За яйца. Июлия прикрывает рот, но в глазах странное затаившееся веселье. Должно быть, ей нравится наблюдать за смущённым Ядвигом. Тем, как он, сглотнув, пытается отвести глаза и прокашляться, делая вид, что кусок хлеба угодил не в то горло. Лука же тянется за ранее им же и оставленной бутылкой. Пьёт так, из узкого горлышка. – Почему ты думаешь, что он знает? Возвращаюсь к прерванному разговору, и Лука усаживается поудобнее, теперь уже вполоборота, чтобы глядеть не только на меня. Но не спрашивает ни кто такой «он», ни о чём этот «он» знает. Должно быть, решает, что разберётся по ходу дела. Под маленькие, терпко пахнущие брожением глотки. – Потому что выказал намерение поговорить с Кёрном, – а спрашивал же меня, рыжий чёрт. Спрашивал, не знаю ли я кого, кто может это сделать. – Я не знаю никого больше, кто ещё мог бы… использовать магию. Ядвиг почти оговаривается, но поправляет себя. Ядвигу, должно быть, и самому проще называть чужие и дар, и проклятье просто магией. Без уточняющих слов. Июлия, прежде немногословная, теребит свой указательный палец и нервно кивает в сторону холла. Той самой широкой лестницы. – Он умер здесь. Коротко опускаю подбородок, и Лука покусывает себя за щеку, постукивая пальцами по моему плечу. – Но после так и не объявился, – это верно замечено. Будь хотя бы намёк на присутствие старика, Йен бы выложил это раньше, чем один из нас смог заподозрить. Уверен, и смутной тени было бы достаточно. – А сколько дней прошло? – Меньше месяца. Отвечаю, уходя в себя, и уже сам против воли начинаю стучать пальцами по столешнице. Подстраиваясь под чужой ритм. Куча «если» крутятся в моей голове. «Если» и «может быть». В итоге, глядя на испачканный парой мелких капель ворот Луки, решаюсь. В конце концов, каждую чёртову секунду буду рядом. Может и выйдет что. – Ты и ты, – подбородком указываю сначала на капитана, а уже после на укутанную по самый подбородок девушку. – Нужны мне тут, в доме. Придумай чем заняться до полуночи, капитан. Ядвиг собирается спорить. Ядвиг косится на Июлию и в итоге, поджав губы, опускает подбородок. Вот и прекрасно. – А ты, – сжимаю бедро Луки сильнее. – Пойдёшь со мной. – Что-то придумал? – Сделаю, как хочет этот рыжий. Поговорим с Кёрном. Июлия вскакивает на ноги так же скоро, как Йен каких-то полчаса назад. Чудом отодвигая, а не опрокидывая свой стул. – А с моими родителями?! Хотя бы с мамой?! Киваю, виском ощущая тяжёлый взгляд Луки. – И с ней поговорим. Лука цокает языком. Закатывает глаза, недовольный тем, что придётся отступить от дела ради каких-то глупых сантиментов. – Знаешь, как их всех выдернуть? Спрашивает, и я пытаюсь встать, сбрасывая вес со своих колен. «Вес» неохотно поднимается, но от спинки стула так и не отстаёт. – В общих чертах. Не говорю ничего конкретного, прошу капитана остаться в доме ещё раз и, прихватив своё растрёпанное недоразумение, тащу его наверх, в спальню. *** Княжну от брезгливости чуть ли не из суставов выворачивает, когда явившийся достопочтенный господин Дюлак пытается подержать её руку. Выдирает кисть, несмотря на замершую за его спиной охрану, и отступает за мою спину. А всё потому, что узнал сразу. Узнал, как я в библиотеке. По отрезанному пальцу на правой, потянувшейся к нему руки. И решительно отказывается помогать, пока я не обещаю, что своё он обязательно получит. Лука тоже не в восторге от нового знакомца, но держится так же, как Ядвиг. Холодно и весьма отстранённо. Оба на расстоянии. Оба со сложенными на груди руками, и если Ядвиг оставил своё оружие в предоставленной ему гостевой комнате, то у Луки с собой как минимум один кинжал, покоящийся в набедренных ножнах. У Луки… наверняка есть что-нибудь ещё на случай, если достопочтенная закованная в латы охрана господина изволит убедиться, что этому самому господину ничего не угрожает. И верно, десяти минут не проходит, как об этом ненавязчиво просит поставленный во главе боевой тройки капитан. Впрочем, нарывается на такой же ненавязчивый неагрессивный отказ и скрипит зубами. Странно, что Луку поддержал Ядвиг, предложив служивым надеяться на свои навыки, а не на чужое благоразумие. Иначе к чему многолетняя выучка и все эти блестящие доспехи? Мне даже чудится, что Лука улыбается. Едва-едва, приподняв уголок рта, но всё-таки улыбается. Может, теперь станет издеваться над ним чуть меньше. Или нет, леший его знает. Толпимся в холле, и я, решая не тянуть больше времени, веду всех в старую часть дома. Через те самые двери, что при Штефане всегда были заперты. Можно подумать, именно они сдерживали призраков, а не солнечный свет, который разъедает их полупрозрачные тела. Расстёгнутая ныне цепь поддаётся вместе с дверными ручками. Просто выдираю одну из них и с силой толкаю створки. Старые петли скрипят, нехотя сдвигаясь с места, и брошенную, как и всё в этом крыле, гостиную заливает светом. Пыли столько, что служивые начинают чихать, и Ядвиг, морщась, прикрывает лицо ладонью. А Йен будто у себя дома. В родных местах. Йен огибает меня и проходит вперёд, в заранее выбранный мной кабинет. Могли бы расположиться в гостиной, да слишком много пространства. Дедов брошенный кабинет подходит куда лучше. И плевать, что окна даже не заколочены, а заложены кирпичами. Внутри мрак такой, что человеку даже стола не разобрать. К счастью, я не совсем человек, а Йен, заходя первым, небрежно щёлкает пальцами и зажигает загодя расставленные на подоконнике, шкафах и овальном столе свечи. Но уютнее от этого не становится. Напротив, чернота в углах кажется ещё плотнее, ещё опаснее. И несмотря на то, что не показываются, не лезут на глаза, я их чувствую. Всех их. Тёмных, переполошённых, наползающих друг на друга своими ветхими рябящими контурами… – Это тот самый меч? – оборачиваюсь на голос главного из служивых и прослеживаю направление его взгляда. Да, тот самый, стоит, прислонённый почти вплотную к входной двери. – Господин будет в большей безопасности, если он будет у меня. Я даже рта не успел открыть, чтобы возразить, как вмешивается Лука, который и без того молчал слишком долго. По его собственным меркам. – Его меч останется там, где он есть. И напирает на них один на троих. Раздражённый, как был за ужином, и бледный. Как если бы все эти магические дела были не по нему. Служивые переглядываются, один кладёт ладонь на рукоять уже своего полуторника. Его благородство Дюлак вмешивается настолько неожиданно, что мне кажется, что, возможно, не такой уж он и человек. Двигается ловко, ходит тихо. Может, я что-то проглядел? – Ну-ну, мы же здесь не со злом. Пытается похлопать Луку по плечу. Тот делает шаг назад и ровняется со мной. Так ловко кружился, что вывел всех четверых в нужную сторону. – А для того, чтобы спастись ото зла? Подсказываю, и Лука косо хмыкает. Чужие метания в попытке спасти свою шкуру всегда доставляли ему радость. Но рыжему будто плевать на это всё. Он теперь меня обходит, позабыв про маленькую стычку со своей охраной, и направляется прямо к переплетающему свою косу Йену. У него много прядей вылезло, убирает, чтобы не мешали. – Когда о тебе говорили, я решил, что это какая-то выдумка. Преувеличение, но вижу, что Фаора не солгала. Снова пытается потрогать, но Йен отступает в тень, а у Луки и вовсе заканчивается терпение. – Проясним сразу, – сам хватает этого нелепого в своём стремлении везде запустить свои руки человека и разворачивает его к себе, придерживая за плечо. – Он никуда не пойдет и не будет больше делать никаких одолжений, и если ты продолжишь так смотреть, то ты тоже больше никуда не пойдешь. Его охрана пытается придвинуться к господину. Ей мешаю я и неожиданно устроившийся на пустующем стуле в конце стола Ядвиг. Должно быть, окончательно выбрал сторону. Но господина без пальца это не очень-то беспокоит, он переключается на Луку и тянется пальцами уже к его куртке. – А ты, должно быть, из Ордена Креста. Шепчут, будто… Лука скидывает его пальцы и отступает к столу. – Мне наплевать, что там говорят, – переворачивает стул и садится верхом. – Я ушёл до того, как всё развалилось. Йен, закончивший с волосами, кривится. – Мы можем перейти к делу? Спрашивает достаточно раздражённый и подкатывает рукава своей рубашки. Я киваю. – Сходи за Июлией, – прошу, и Йен убирается из кабинета с таким удовольствием, что на секунду я думаю, что он может и не вернуться. – Я пока всё расставлю. Заканчиваю уже в его мутную в темноте коридора спину и приступаю к делу. Так же, как и княжна, разбираюсь с рукавами и достаю маленькие оловянные рюмки с подоконника. Все чёрные от копоти. Йен нашёл их на чердаке. Мы сошлись на том, что раз лучшего нет, то и эти сгодятся. – Ритуал, который ты предлагаешь, надёжен? Самый важный из всех толпящихся в кабинете, кажется, обеспокоен. Что же с ним будет, когда я выгоню всю охрану? – Нет. Отвечаю коротко, не размениваясь на объяснения, и расставляю рюмки по кругу. – И почему же тогда мы его проводим? Его голос полон озабоченности. Неужто начинает понимать во что влез? – Потому что другого нет. Да и не ритуал это. Так, скромное приглашение поговорить. А уж откликнется кто на него или нет, мы узнаем немного позже. – А капитан и этот милый молодой человек? – указывает сначала на одного, а после на второго. – Их присутствие обязательно? Киваю, даже в полумраке замечая, как перекосило Луку, и объясняю, что для того, чтобы обойтись без дальнейших расспросов: – Нужно шесть. Душ, тел, задниц на стульях – пускай понимает, как угодно. Этот рыжий здесь не для того, чтобы я перед ним расшаркивался. Но никак не унимается, пробует притереться ко мне и так, и эдак и, заламывая пальцы, шепчет, указывая глазами: – Меня бы устроило, если бы вместо них мы могли бы… – Или по-моему, или никак. Отрезаю, и дальнейшее ожидание проходит в тишине. Лука, наклонив голову на бок, не скрываясь разглядывает служивых. Главным образом сочленения в их броне и белую полоску кожи на шее. Лука смахивает на юного ученика алхимика или мага. Луке всегда было интересно, что будет, если кому-нибудь что-нибудь оторвать. Лапки, крылышки, тонкие пальцы… – Соболезную вашей утрате, прекрасная госпожа. Оборачиваюсь на голос этого чрезмерно общительного господина и вижу Июлию. Бледную настолько, что Йен на её фоне кажется румяной, не покидающей солнца девицей. Июлия же почти как я. Разве что без легкой синевы. Живая, хоть и порядком испуганная. И глаза красные. Снова плакала. Она коротко кивает в знак благодарности и, ни на кого не глядя, проходит вперёд вместе с Йеном. Он отодвигает для неё один из стульев и сжимает её руку перед тем, как отойти. Слышу, как наклонившись, обещает сесть рядом. Держать за руку. Не оставлять ни на секунду. А сам деловой. Сам такой серьёзный и взрослый, что даже не по себе. А только недавно кривил рот и требовал ванну посреди леса. Дразнил меня… Оборачивается, осматривает собравшихся и, глядя на Дюлака, говорит: – Вашей охране лучше подождать в жилой части дома. Не просит. Ставит в известность, отводя взгляд. Я знаю, что ему не страшно. Я знаю, что если бы было можно, то уронил бы на голову этого достопочтенного господина люстру или самого его бросил на стену. – При всём взаимном доверии, они останутся со мной. – Нет, не останутся, – Луке плевать, что его не почтили взглядом, Лука вроде как уже устал от всех этих приготовлений и то и дело потирает висок. Должно быть, в голове шумит. – Слушай или вали. Ядвиг тоже пожимает плечами. Согласен с нашими правилами, да и потом, если уж на то пошло, я его не подставлял ни разу, чего нельзя сказать о сильных его горячо любимого Голдвилля. Дюлаку не приходится долго раздумывать. Выпроваживает служивых недовольным кивком и, демонстративно надутый, усаживается за стол, через стул от Июлии. Лука по первому слову Йена оставляет оружие за дверью. Недобро глядит на служивых и приносит обратно только припрятанный в сапоге короткий нож, необходимый для этого недоритуала. И снова отирает нос. Глядит на алые капли, оставшиеся на пальцах, с недоверием и, отерев руку о штаны, будто даже не понимает, откуда они взялись. Сам не верит, что Йен мог так его приложить. Косится на мой меч и после одобрения княжны закрывает двери изнутри. Темнота тут же становится гуще, кажется даже, что на свечное пламя начинает давить собирающийся мрак. Но без них нельзя. Без света не увидеть тени. – И что теперь? Что делать? Рыжему, который разом растерял все свои звания и желание командовать, неспокойно. То же можно сказать про Ядвига и Июлию, но они, по крайней мере, не раздражают меня так сильно. Но он сейчас нужен. Он может знать, о чём именно нужно спрашивать. И Ядвиг с Июлией нужны тоже. Как свидетели убийства. – Притащить в эту комнату всю дрянь, которая откликнется, – отвечаю всем сразу и жду, пока остальные займут свои места. Лука выбирает сесть с Йеном и кивает мне на соседний стул. Не спорю с ним и предоставляю Ядвигу возможность держаться за чужую четырехпалую ладонь. Другая рука этого малоприятного типа достаётся Июлии. – А после, если эта дрянь насосётся достаточно, то уже она притащит нам Кёрна. В теории. – А если его здесь нет? Если ушёл сразу? Ядвиг качает головой. Нахватался кое-чего и теперь сомневается. Но проблема в том, что в любых делах с призраками приходится сомневаться. Никогда нельзя быть уверенным наверняка. – Слишком мало времени прошло, – и я не уверен, когда отвечаю ему. Я предполагаю, опираясь на то, что знал и видел. – Да и не верю я, что у него не осталось незаконченных дел. Вот хотя бы одно дело. Которое смотрит на меня сейчас и сверкает в темноте своими расширившимися зрачками, нервозно теребя и без того не слишком то аккуратную косу. – И где он тогда? Ядвигу всё хочется допытаться или, может быть, просто потянуть время. Ощутимо нервничает, но бахвалится, не желая показаться трусливым. – Может, прячется, может, ещё не осознаёт себя. Пожимаю плечами и, положив руки на стол, поворачиваю их ладонями вверх. Остальные делают то же, и Йен, не скрываясь, кривится, глядя на чужую, лишённую среднего пальца руку. Наверняка ещё и вспоминает, как оно было в его полувидении, когда эта самая рука сжимала его-не-его запястья. Прокашливается, привлекая к себе всё внимание, и, подвинув расставленные мной рюмки ближе к центру стола, говорит, не обращаясь к кому-то конкретному: – Я никогда ничего подобного не делал. Но как меня научили – в любом заклинании главное удержать круг. У меня на это «учили» край губы невольно дёргается. Как он, должно быть, жалеет, что Тайра сейчас далеко. Я уверен, что он скучает. Когда варит зелья и мази, выискивает что-то в книгах… Творит магию. Тайра слишком много на нём оставила. Слишком много вложила. И как бы то ни было, ждёт его обратно. Может быть, как не самого дурного протеже, а может, и как нечто большее. Как того, кого у неё никогда не было. – Я позову всех, кто есть. Предупреждает Йен, и притихшая Июлия вздрагивает, втягивая голову в плечи. – И много их, этих всех? Спрашивает, и Йен, словно извиняясь, пожимает плечами: – Достаточно. Ты должна быть смелой, помнишь? Как бы тебя не пугали – оставаться на месте. Просит, и Лука, которому уже надоели все эти нежности, морщится. – Может, заранее её привяжем? Предлагает, и Йен вспыхивает так же, как в столовой. – Может, ты прикроешь рот? Только теперь Лука идёт на попятную и примирительно поднимает пустые ладони. – Не сердись, конфетка. Мне просто любопытно. – Призракам, которые не могут уйти, скучно тут, в темноте, – Йен смягчается сразу же. Сам нервничает, легко спускает Луке неуместные шутки. – Рядом с ними редко что-то происходит. Поэтому для того, чтобы нам помогли, нужно немного развлечь их. – Всего лишь? – Ядвиг, видно, решил, что молчал слишком долго. Да и Июлии просто необходимо знать, насколько он саркастичный. – Будем кидать ножи или танцевать? – Всего лишь, – тут же передразнивает его Лука, а Йен глядит на меня так, будто я должен заткнуть его силой мысли. – Ты от живых-то под городом чуть в штаны не наделал. – А тебя вообще завалило. Не остаётся в долгу Ядвиг, и Июлия тихонько улыбается. До следующей ядовитой реплики. – Но я здесь, а твой отряд – нет. Ядвиг давится воздухом, а Йен с выдохом тянет за рукав чужой, развязанной на груди почти полностью рубашки. Лука делает вид, что не замечает этого. – Они будут лезть в ваши головы, задавать вопросы, требовать подробностей и, может, попытаются стравить шутки ради. И поэтому, если кому-то действительно надо… то лучше сейчас, чем на стул. Йен игнорирует чужую перепалку. И даже пытается пошутить, но выходит у него криво. Прямо как замершая невесёлая ухмылка на его губах. – А Кёрн? – а я уже и успел забыть, что мы с «гостями», а не тесным семейным кружком. Рыжий озабоченный тип проявляет себя, только когда дело касается того, что ему особенно любопытно. До этого не вклинивался ни в одну перепалку. Наблюдал за ними. – Остальные? – Зависит от того, как честно мы будем играть. – А как они будут спрашивать? Луку другое интересует. Упоминание честности он упускает как нечто несущественное. Вот уж у кого не возникало проблем с тем, чтобы похвастаться каким-нибудь нелицеприятным поступком. – Понятия не имею, – просто отвечает Йен, но, судя по выражению лица, его это мало волнует. С недавних пор мёртвые ему кажутся надёжнее живых. – Говорил же, что никогда этого не делал. Мне только рассказывали. – Зачем просил нож? Лука берёт его за руку. Лука сидит вполоборота и ободряюще перебирает чужие тонкие пальцы. Йен слабо улыбается ему в ответ. – Им нравятся кровь и свежие раны. Так вот зачем нож. – Давай я? Предлагаю, и он, фыркая, закатывает глаза. – Если ты, то к нам вообще никто не явится. Отшучивается, и растрёпанной головой качает уже Лука. – Тогда я? Йен отвергает и это предложение, выворачивает кисть, впрочем, не вынимая из чужого захвата своих пальцев, и подставляет тонкое запястье. – Просто сделай это за меня, ладно? Лука полосует его наискось. Чуть выше запястья и достаточно глубоко для того, чтобы алое не каплями выступило, а потекло. Йен, который едва бровью дёрнул, тут же подносит руки к рюмкам и небрежно капает в каждую. Куда попадёт три капли, где почти всё донышко оказывается закрыто. Длинной свече в центре тоже достаётся. И на столе дорожка. От центра и к занятому княжной месту. Вкладывает ладонь в руку Луки, но тот поворачивает кисть и переплетает их пальцы. Йен снова улыбается набок, но куда теплее, чем до этого. Моргает на выдохе и закрывает глаза, заставляя свечное пламя затрепетать. Сразу всё разом, будто откуда-то налетел ветер. Июлия вздрагивает, и господин Патн сжимает её руку крепче. Не позволяет дернуть её и неосознанно сделать именно то, чего делать нельзя. Она ойкает, опомнившись, и вместе со следующим порывом чего-то незримого, просто появившегося из ниоткуда в разом ставшим меньше кабинете ползёт и чернота. С углов, потолка, даже из-под этого самого стола. Она касается моих колен, облепляет рубашку Луки и трогает плечи Ядвига. Она играет косой Йена, и щекочет ноздри Дюлаку. Клубится, копится, тянется к потолку и, наконец, обретает форму. Нечто вытянутое или высокое. Нечто, сложившееся в женский силуэт в широкой шляпе и сокрытым вуалью лицом. И сразу же едва оформившейся рукой тянется к Йену. Касается его лица, проводит по лбу и становится за его спиной. Кто же она, раз решилась показаться первая? – Она говорит, что мы неправильно сидим, – Йен немного хриплый. Не испуганный, растерявшийся. – Ты и ты не должны быть за одним столом. Кивает на Луку, а после встречается глазами с моими. Надо же, как интересно. – А почему не должны, она не говорит? Йен коротко мотает косой. Замирает в тишине, и дама за ним тоже. Разве что теперь уже по плечам его гладит, заботливо убирая за уши выбивающиеся прядки, и Июлию от этого зрелища оторопь берёт. Даже в темноте вижу, как у неё трясутся руки. Да и капитан выглядит весьма впечатлённым. А вот у рыжего на лице ничего. Рыжий как восковой. Застыл и всё. Кажется, даже не моргает. Или всё дело во мраке, что всегда скрадывает мелкие движения? Теней становится больше. Тени неторопливо заполняют всё пустое пространство, и даже я чувствую, как некто или нечто ерошит мои волосы. Тихо, будто бы опасливо, но касается всё равно. Мне плевать, кто это делает. За Лукой появляется тоже. Липнет к Ядвигу, и неожиданно уже было вытянувшаяся тень отшатывается от господина Дюлака и, ударившись о потолок, уходит под пол. Но её место тут же занимает другая. Тонкая как трость. За Июлией две. И только тогда я начинаю понимать принцип. И всё ещё не думаю оборачиваться. И не гадаю, кто же притаился за моей спиной. А вот дама за Йеном медленно меняется и начинает принимать знакомые очертания. Дамой что бережно гладит его по плечам, оказывается банши. И вместе с тем, как у меня появляются весьма нехорошие мысли, она наклоняется и бесшумно, не поднимая колышущейся вуали, что-то шепчет ему на ухо. И свечи пламенем вверх все разом. Затрепетали, потянулись и погасли. Все, кроме той, что он испачкал своей кровью. Все, расставленные по полкам, шкафам и подоконнику. Темнота наваливается, давит на грудь и плечи, роится и… отступает так же резко, как придавила. Только света больше не становится и слышится короткий нервный смешок. – Польщён, – хмыкает Йен и, подняв голову, объясняет. – Я буду первым. Достопочтенным мёртвым интересно, каково это – почти всю свою жизнь провести на чужом члене? Сожалею я или нет. – И ты сожалеешь? С ленцой уточняет Лука, и они переглядываются. – Нет. Отрезает княжна, и Июлия крепче стискивает её пальцы. Боится, что будет следующая. Боится, что… Йен прочищает горло и, как голос всея стёкшей черноты, спрашивает у неё: – Твой отец не знал или делал вид, что не знает, что тебя трогает его старший брат? Июлия багровеет. Июлия, кажется, вот-вот вскочит на ноги, но нет. Берёт себя в руки и, вытянувшись как струна, холодно проговаривает: – Он был слишком мягок для того, чтобы признать, что знает. И на меня почему-то смотрит. Как будто именно я мог это остановить. Будто должен был забрать её сразу после помолвки, и что же дальше? Делать то же самое? Йен опускает взгляд и, проигнорировав свою призрачную подружку, размеренно обращается к следующему в круге: – Что же вы чувствовали, господин Патн, когда обесчестили племянницу старого управляющего этого дома. Похоть? Власть? Может быть, превосходство? Призрачная фигура за его спиной горбится, словно пытается заглянуть Йену в лицо, и я догадываюсь, что он даже не дождался чужого вопроса. Сразу задал свой. И господин Патн его разочаровывает. Он не меняется в лице, не пугается и не пытается оправдаться. Он отвечает, что не помнит. Вот так просто. Без фальшивых увёрток или глупых неуместных слёз. Йен недоверчиво хмурится. – Не помнишь эту женщину? Переспрашивает наивно, как дитя. И, сбитый с толку, даже не злится. – Ты же не думаешь, мой милый мальчик, что я запоминаю лица всех девок, которых когда-либо потрогал? И участливый до ужаса. Сопереживающий Йену в его «горе». Сопереживающий в том, что юная княжна не получила причитающиеся ей ответы. И вот тогда Йен начинает злиться. Так злится, что тени на стенах становятся плотнее и пламя единственной не погасшей свечи пригибается к фитилю. – Ты её не трогал. Ты отымел её здесь, в гостевой спальне. Поправляет с тонкой надтреснутой ухмылкой и, кажется, что готов обрушить шкаф или часть стены. Кажется, сейчас выдернет руку из пальцев Июлии и… – Значит именно за этим хозяин дома послал её ко мне. Разводит руками господин Дюлак, и княжна отодвигается обратно. К спинке стула. Коротко глядит на меня, напоминая, что я ему обещал, и, прочистив горло, обращается к Ядвигу: – Кто-нибудь знает, что ты случайно убил ребёнка во время своего первого патруля, капитан? А вот это было неожиданно. Для всех, кроме Луки и этого странного Дюлака. И если второй вообще никак себя не проявляет, то первый кусает губы и едва держится, чтобы не вставить свои несколько слов. – Это не было убийство, он бросился на меня. Ядвиг даже дышит тяжело. И так же тяжело оправдывается, раздувая ноздри. Даже темноте не под силу скрыть то, насколько красным стало его лицо. – Вооруженный до зубов, я полагаю. Лука всё-таки не сдержался. Да и много ли было шансов? Намекающе стискиваю его ладонь, но когда ему было не плевать? Он не упустит возможность прицепиться к Ядвигу, даже если это будет стоить ему целого пальца. Сейчас точно да. Как же его шатает. То в какой-то невнятной прострации, то дикий и слишком уж злится. – С деревянной клюкой. Ядвигу не нравится этот диалог. Ядвиг вместо того, чтобы послать Луку на хер или куда дальше, отчего-то оправдывается. – И ты взял и заколол беднягу? – Так велели правила. Сквозь зубы цедит, и я молча качаю головой. Без осуждения, но с интересном. Сколько же таких «правил» ему потребовалось соблюсти для того, чтобы понять, что с ними что-то не так? Йен глядит на меня, пристально так глядит, намекая на то, что настала моя очередь, и ведёт шеей в сторону. Прислушивается к тёмной даме за своей спиной. И, в отличие от Ядвига, сильно бледнеет. И глаза огромные сразу, едва не светящиеся в темноте. – Почему ты не говоришь мне? Как будто получил по лицу. Не просчитал, что вопросы могут быть не только о том, сколько младенцев я сожрал или женщин погубил. – Что я не говорю? Вскидывает бровь, и банши тянется к моему лицу через его голову. Банши грозит мне призрачным пальцем и снова возвращает ладонь на узкое плечо. Как же не вовремя это всё. Как же я, идиот, не подумал о том, что достанется не только капитану? Что же. Лука глядит так же выжидающе. Едва ли не склабится от невысказанного, висящего в воздухе «а я говорил». – Магия, которой ты пользуешься, отравляет тебя. И рано или поздно придётся заплатить за каждое тёмное заклинание. Йен в ответ глядит долго. Настолько, что мрачная дама за его плечами начинает рябить и сжимает его плечи сильнее. Только тогда отмирает, поворачивается к Луке и мёртвым, не своим голосом продолжает. – А ты сколько детей убил? – Я не веду счёта, конфетка, – Луке на всё наплевать. Его никакая правда не ранит. – Но их было много. Йен кивает. Покусывает губы, когда его плечи сжимают в очередной раз, и с прозрачной выцветающей улыбкой передает: – Она спрашивает, верю ли я в то, что действительно нужен… здесь. Договаривает с лёгкой отстранённостью, и я вижу, как Лука сжимает его пальцы. Гладит центр ладони своим большим, и Йен снова поднимает голову. – Да, я верю. Лука делает то же, но чтобы посмотреть на меня. Чтобы изогнуть губы в усмешке и снова вскинуть брови. Снова это его «а я говорил». Но Йену так, несомненно, легче. Йену, несмотря на их глупую утреннюю перепалку, помогают именно эти сплетённые пальцы. Я тоже рядом, но не настолько, как Лука. Я всё чаще думаю о том, что никогда не смогу быть рядом настолько же, как Лука. – Сколько тебе было, когда ты лишилась девственности? Скрывшись в размышлениях, пропустил начало вопроса и обнаружил, что Июлия с облегчением выдыхает. После первого этот вопрос её уже почти не ранит. – В шестнадцать. Лука присвистывает. Неужто разглядел в маленькой чопорной серой мышке бунтарку, которая хоть в чём-то да смогла пойти против своих родителей? – Ну надо же, – тянет, забавляясь, и мне кажется, что он единственный за этом столом ненормален настолько, чтобы получать от происходящего хоть какое-то удовольствие. – А невеста-то… – Ради всех тех раз, что нам было хорошо, заткнись. Прошу, перевирая когда-то брошенную им самим фразу, и Июлия благодарно кивает. И слабо, благодарно улыбается. Йен переводит взгляд дальше, на того, кто из всех присутствующих не нравится ему больше всего, и застывает, не успев раскрыть рта. Щурится, кривит лицо, снова щурится и вместо рядовой гадости или попытки обвинить снова выдает что-то куда более странное. – Я… Я не понимаю. И головой мотает. Глядит прямо перед собой, и мужчина напротив следует его примеру. И таращится даже пристальнее. – Что такое? Спрашиваю вполголоса, и Йен мотает головой. Йен отмахивается от наклонившейся было снова вперёд банши и обвиняет её в обмане. Заявляет, что так неправильно, и его призрачная подруга жутко щёлкает в ответ. Не кричит, не стонет, именно что щёлкает. И звук этот один в один звук хрустящих суставов. Это звук ломающихся мелких костей или… всё-таки вскрикивает. Коротко, жутко, лопая старую стеклянную пыльную вазу и вместе с ней заклятие сокрытия, о котором никто из нас не подозревал. И мне бы вскочить, выдергивая обе свои ладони, но не могу. Не могу даже пошевелиться, приклеенный к стулу. Прибитый к ней магией, но вовсе не той, на которую мы рассчитывали. Это другая. Эта… Даже тварь, сидящую напротив, не отпускает. Тварь, что медленно, рябящими слоями скидывает личину, и господин Дюлак предстает кем-то другим. Чем-то другим. Глаза слишком выпучены, рот слишком длинный, уши острые и пасть, с первого взгляда относительно нормальная, человеческая, усыпана острыми зубами. Разве что плешивый, с рыжей помятой порослью на руках, лице и голове. И я не понимаю, почему так. Я думаю, что всё это из-за того, что придерживался одного образа слишком долго. Он оказывается особо удачливым перевертышем, когтистые ладони которого вынуждены держать Июлия и Ядвиг. Им тоже не удаётся выдрать свои пальцы. На мой меч, прислоненный к стене подле закрытых дверей, глядим одновременно с этой донельзя везучей тварью. – И сколько лет ты дуришь чужие головы? Спрашиваю, когда обернётся снова, и он улыбается мне пастью полной мелких, но всё же больше тянущих на человеческие, зубов. – Больше, чем ты прожил, мой мальчик. Как заигрывает со мной. А мне этот «мальчик» поперёк горла стоит. Был уже один, которому нравилось называть меня «мальчиком». Снова пытаюсь освободить руку, но не выходит даже разжать пальцы. Переглядываемся с Лукой и пытаемся расцепить ладони одновременно. Не выходит, и банши грозит сразу обоим, вытянув свои призрачные пальцы. Йен понимает, что это значит, первым, и даже не становится бледнее. Сглатывает только, прочищает горло и, как ни в чем не бывало, поворачивает к капитану. – Ты собирался убить его, Ядвиг? – кивает в мою сторону и, если я и чувствую что-то, то явно не удивление. Собирался и собирался. Что теперь? – Терзался тем, что опоздал? Ядвиг же… ему куда неудобнее чем мне. Ему и страшно из-за когтистой пятерни в его руке, и из-за взгляда Июлии, и потому что я рядом. Но отвечает честно. – Я пришел спустя два дня после того, как ты отправился на поиски своих приключений. И надо же, без досады в голосе. Что же, уже рад тому, что не убил? Луке явно хочется вставить свой комментарий. Хорошо, что ему достаёт мозгов сдержаться и не растягивать это. – Теперь это просто смешно и не более, – Ядвиг даже плечи опускает, понимая, что для меня его откровение и не откровение вовсе. – Давай следующий вопрос. Последнее Йену. Йен улыбается мне так, будто у самого во рту не один ряд зубов, и он только и думает, как вонзить их в меня и оторвать кусок. – Ты собирался сказать, что я убил собственную мать? Тишина за столом становится даже более плотной, чем раньше. Не стучат зубы Июлии, тварь, столько лет носившаяся человеческое обличье, не дышит, да и капитан… Теперь уже его очередь глядеть на нас со страхом и недоверием. – Существо в склепе не было ни женщиной, ни твоей матерью. Звучит так, будто оправдываюсь, но что ещё я могу сказать? Что мы и сами не разобрались? Что даже Тайра сразу не поняла? – А про магию? – не хочет отпускать меня так легко и возвращается на шаг назад. – Про ту её часть, которая выворачивает людей наизнанку? Ядвиг вздрагивает, я пытаюсь сохранить своё каменное лицо. И заранее предвкушаю предстоящий разговор. Крики Йена и ещё минимум пять ехидных «яжеговорил». – Это два вопроса, Йен. И я надеялся, что не придётся. – Ты надеялся. Коротко хмыкает и больше не смотрит на меня. Гадаю только, сколько в итоге продержится. Сразу после того, как всех нас отпустит, рванёт или до утра продержится? Поворачивается к Луке и, не скрывая осуждения в поледеневшем ещё больше голосе, спрашивает уже его: – Ты пытался убить себя там, под горой. Жалеешь, что не вышло? – Нет? Лука в недоумении. Я в ещё большем. Вопрос кажется откровенно глупым. С чего бы ему вообще жалеть? – Она говорит, что зря. Зря не жалеешь. Переглядываемся снова, и Лука становится на порядок серьёзнее. И думаю, на этот раз наши догадки совпадают. Думает о том, о ком и я. – Это не местные призраки. Не знаю, для чего говорю это вслух. Возможно, чтобы Йен снова мог ущипнуть меня. – Я рад, что ты тоже заметил, – сухо ехидничает, но его тут же дёргают обратно. Призрачный палец теперь грозит и ему. – Она велит продолжать. Спрашивает, буду ли я плакать, если придётся убить снова. И нет, я уже не буду. Дальше всё исключительно про смерть. Все ответы скатываются до коротких «да» и «нет». Так мы узнаём, что Июлия раздумывала не задушить ли отца подушкой, потому что перевозка стоила слишком дорого, а Ядвиг помышлял прикончить свою госпожу. Йен отчего-то сбился с заведённого порядка и, пропустив монстра, возвращается к нему уже после капитана. Неправильно, словно петлю рисует, а не замыкает круг. – Ваше благородие, – Йен разве что не плюётся, глядя на чужую лишенную среднего пальца, ладонь. – Кого вы планируете убить первым после того, как спадёт заклинание? А «благородие» всё больше и больше скатывается. Благородие почти утратило человеческий облик и, кажется, неторопливо стекает вниз, становясь маленьким и юрким. Зубастым и очень, очень опасным. Настолько, что если повезёт, то он открутит пару голов до того, как смогу его поймать. А может, до меня доберётся первым. Неглупый же, знает, что сразу не встану, и остальных разделает как овец. Определённо неглупый, раз смог скрываться столько лет. Касается языком низко посаженной ноздри, чавкающе хмыкает и косится на Июлию, пальцы которой перебирает. Почти нежно. Ядвигу только и остаётся, что скрипеть зубами. Но зачем тогда? Зачем все эти ритуалы? Зачем ему Кёрн? Не понимаю, зачем он был нужен Кёрну. Как доказательство того, что может выйти и с разумной, не наделённой дикостью армией. Даже отрядами страшных, но достаточно мыслящих существ. Йен открывает было рот для следующего вопроса, но банши шипит, наклоняется над ним, коротко гладит по голове своей чёрной, словно растекающейся рукой и уходит. С высоты всего своего роста кренится вперёд и проваливается куда-то вниз. Прямо через стол и стоящие на нём рюмки. Йен было выдыхает, а Июлия коротко вскрикивает, вжимая голову в плечи и пытаясь отпрянуть от сжимающей её ладонь твари, но, что бы то ни было, оно не собирается отпускать. Пока нет. Мрак осязаемый. Тишину можно вдыхать как утренний плотный туман. Чувствовать, как она набивается в лёгкие, как… Банши возвращается через дальнюю от меня стену. И не одна. Банши ведёт за собой кого-то не слишком высокого, но явно злоупотреблявшего яствами при жизни. Остатки сущности Кёрна. Верно, уже тает. Распадается, не собираясь возвращаться обратно. – А мои родители? Дрожащим шёпотом спрашивает Июлия, и банши резко поворачивает голову. Вуаль на её лице колышется как от легкого ветра, но не поднимается вверх. Она грозит пальцем, и бедная, запуганная всеми, кем можно, девушка давится остатками своей храбрости. Давится и снова плачет. Бесшумно на этот раз. Только щёки мокрые. А тени за её спиной рябью идут. Тени, о которых она не знает, будто бы недовольны. Тени, которые видим только мы с Йеном. И то мне доступны только силуэты. Он различает больше, не только чёрные пятна. Лица, эмоции, детали одежды… Тот, кого притащила банши, вдруг церемониально кланяется перевёртышу и грозит мне указательным пальцем. Точно Кёрн. – Ты знал, что он не человек? Спрашиваю без расшаркиваний, и начавшая выцветать тень кивает. И банши тоже. Банши будто лично держит этот кусок дерьма в кабинете. – А за что убили Фаору? Я тороплюсь и не знаю, какие вопросы важнее. Я задаю те, что первыми приходят на ум, и Кёрн покладисто перегибается через стол и, пройдя через своего друга, наклоняется к Йену. Игриво, иначе не назовешь, касается его подбородка и тянется к уху. Никто, включая меня, не слышит, что он там шепчет и шепчет ли. – Из-за вещи, которую Фаора у него украла. Смаргиваю в ту же секунду, смекнув, о чём идет речь, и, глянув по сторонам, надеюсь, что эта дрянь провалится до того, как сможет болтнуть ещё что-то. Мне достаточно. Остальным и вовсе знать не нужно. Кому-то одному конкретному за этим столом. И, видно, везёт не много, и Кёрн начинает таять. Становится серым, успевает повести пальцами по воздуху, прощаясь, и распадается на яркие, стремительно тухнущие осколки. Банши исчезает вместе с ним. И сцепленные руки оказываются свободны. – Эй, что она у тебя украла?! Кричит ему в след Йен, оттягивая внимание на себя, и я нарушаю круг. Вскакиваю, дергаю стул Июлии на себя и, с силой пихнув его, заставляю её врезаться в стену и свалиться. Уйти из-под удара замешкавшегося перевёртыша, который настолько любезен, что позволяет мне сломать резную спинку о его голову. Только после, распластавшись на столе, оживает, дёргается и бросается на меня. Что же. Разумный выбор. Мне хватает пяти секунд, чтобы схватиться за меч, а ему четырёх для того, чтобы подпрыгнуть, толкнуться от моего плеча и, лишь чудом не пропоров куртку, выломать замок и броситься туда, за двери. Заскучавшие в темноте служивые кричат, один из них и вовсе рваной раной на горле булькает, а этот… этот исчез. Бросился в темноту и затерялся в ней. Я следом, в любую минуту готовый, что рухнет на меня сверху или полоснёт сбоку, напав из какой-нибудь брошенной комнаты, но нет. Просто нет. Не верю, что мог взять и смыться, но слышу крик, истошный вопль служанки с улицы, а после ещё один, уже мужской, и едва-едва как лязгают дальние ворота. Свалил значит. Выходит, не просто прихвостнем был. Знал. Но вот вопрос – почему я сразу его не почувствовал? Почему отметил только излишнюю прилипчивость и желание потрогать как можно больше людей? Теперь-то знаю, к чему распускал руки. И надеюсь, не успеет этим воспользоваться. Что же, теперь я могу вернуться обратно или быть трусом и раза два обойти весь дом, проверив все этажи снизу доверху. Выбираю первое и возвращаюсь к по новой зажжённым свечам и их свету. Все, кто был в кабинете, выбрались в гостиную, и если служивый с пропоротой глоткой истёк кровью довольно быстро, то Июлия отделалась разбитыми коленками и виском. Хорошо упала. Не лицом в пол. Йен, конечно же, выбирает быть рядом с ней. Держать за руку. Утешать. Обещать, что с его целебной жижей в банке всё заживёт за пару дней. И леший знает почему, но это уже и меня начинает раздражать. Что он с ней носится как с сестрой? Необходимо постоянно кого-то спасать? Так приглядывал бы лучше за собой. – Ну и что? – Лука будто и не здесь был. Поворачивается ко мне спиной и, говоря немного в нос, показательно зевает. – Кто-нибудь понял, ради чего позорились эта девка и капитан? На месте Ядвига я бы уже на него бросился. Старый я так наверняка. Капитан же только морщится, трёт виски и, не обращая внимания на насмешку, отвечает: – У госпожи Фаоры была костяная клетка. Она нанимала таких, как ты, для того, чтобы они вытащили её из дома Кёрна. Значит, верно я понял. Всё она. Эта клетка. – Как интересно, – Лука тянется, поворачивается к Йену и так же между делом глядит на растёкшуюся по полу алую лужу. Растерянные служивые из охраны того, кто даже не существовал, ждут приказания уже капитана. А тот только что и делает, как держит Июлию за руку, разглядывая её синяки. – И что там, в этой клетке? Ядвиг вскидывает голову, глядит на то, как я показываю глазами на двух оставшихся служивых и коротко мотаю головой, устало зевает. – Она не открывала её при мне, – кажется вымотанным настолько, что вот здесь и свалится. У ног своей битой жизнью всё больше и больше великой любви. – Но доверила спрятать её среди хлама в одной из кладовых моего дома. – И ты ничего нам не сказал? Лука, верно, принимает его за идиота. А я думаю, что он не таился даже, а забыл про неё. – Ты же не думаешь, что это единственная ерунда, которую госпожа хранила не у себя?! Огрызается Ядвиг, и Лука примирительно вскидывает пустые ладони вверх, показывая, что выделывается больше, чем ищет ссоры. – Принесёшь её? Спрашиваю уже сам, и капитан обречённо кивает. Бормочет что-то о том, что свалится, если не поспит, и чтобы не ждали его раньше обеда. Соглашаюсь, и служивые удаляются, прихватив одно из тяжёлых пыльных покрывал. Надо же им как-то нести тело. А я и не понял даже. Главный это или нет? Да и помнить бы ещё, как выглядел этот главный. – А твоя призрачная подружка та ещё сука. Лука снова заглядывает в кабинет, но быстро возвращается. Луке бы радоваться, что пронесло, а у него, как оно обычно бывает, претензии. Только не ко мне, а к банши. – Именно она нам и помогла, если ты не заметил. Зло отбивается Йен и, коротко оглядев своё опухшее после пореза запястье, растирает чужие руки. Июлия, кажется, пребывает в глубоком шоке. А значит либо мы сами унесем её отсюда, либо Йен проведёт в кишащих чёрт знает кем потёмках столько времени, сколько ей понадобится для того, чтобы очухаться. Мне это и отсрочка, и новый прилив раздражения. Тоже мне мода на имена. Эта Июлия, та Августина, а выродок этот и вовсе Патн. Смаргиваю и вдруг останавливаюсь. Оставляю меч прислонённым всё к тому же дивану, коротко бросаю, что сейчас вернусь, и возвращаюсь в жилую часть дома. Преодолеваю лестницу в пару прыжков и, едва ли не пинком распахнув дверь отцовского кабинета, принимаюсь рыться в аккуратно сложенных Йеном бумажных стопках. Договоры Штефана, отписки для Штефана, приглашения Штефана… И вот оно! Несколько скромных потрёпанных временем договоров на имя деда и пара приглашений. Одно на бракосочетание. Другое на тихие скромные похороны в кругу самых близких друзей. Этого самого Патна Дюлака. *** Я думал, Йен рванёт, как бочка с порохом, брошенная в костёр, а он нет. Удивляет меня. Он отстранённый и будто где-то вдалеке держится. Взглядом, а не телом. Тело-то как раз вот оно, проводило Июлию до её комнаты и вернулось обратно в нежилую часть дома. Попросило развести костёр в старом камине и теперь неторопливо покачивается, прижавшись щекой к чужой груди. С Лукой ему проще. Луку он не винит. Да и меня вроде бы тоже. Меня он полностью игнорирует. Разве что разок или два молча берёт бутылку с вином из моих рук, сделав небольшой глоток, возвращает обратно. Мне – бутылку, Луке – голову на плечо. Как прилип к нему, схватив за руку, так и покачиваются, танцуя, в тёплых отблесках огня. Его запястье смазано заживляющей мазью и перемотано. Пустяковая рана выглядела откровенно погано и вовсе не порезом, а так, будто, стремясь раскрыть посильнее, её ковыряли чьи-то жадные пальцы. – Не думаешь, что капитан и есть наш таинственный убийца? Лука всё никак не отцепится от Ядвига, и вместо того, чтобы спорить, я неторопливо разминаю шею и, вытянув ноги, спрашиваю о его аргументах. Они неторопливо кружатся, я же раздобыл бутылку в столовой и, вымотанный этим длинным днём, рухнул на старый пыльный диван. – Фаора, – произносит её имя так, будто одно оно уже что-то значит. – Тот, кто прикончил её, смог пройти в её комнату и, может быть, стащить тот ларец. Разве кто-нибудь видел, как она его передавала? – Но и Ядвига в её доме в тот вечер никто не видел. Парирую, наблюдая за прямой спиной княжны и тем, как Лука неторопливо перебирает звенья её длинной косы. И Лука вынужденно соглашается, с демонстративной досадой выдыхая через нос. – Библиотекарь и Кацпар явно знали слишком много, Штефан – основная жертва, а те двое оказались случайными жертвами. Перебирает всех, кого мы нашли в доме, по новой, и Йен подаёт голос. – Почему ты уверен, что это именно Штефан? Да, почему же? Отпиваю из узкого горлышка и, игнорируя приторную сладость на языке, вскидываю брови. Присоединяясь к вопросу, ответ на который давно знаю сам. – К нему поднялись, конфетка, – и это настолько очевидно, что не списать ни на какие совпадения. – Да и то, как его убрали, недвусмысленно намекает, что ему хотели причинить боль. Сильную боль. – Звучит разумно. Соглашаюсь за очередным глотком, и Лука, только что повернувшийся ко мне лицом, коротко подмигивает: – Я вообще разумный. Дразнит, медленно поглаживая чужую спину, и, покачиваясь, делает очередной поворот. – Будешь врать тем, кто тебя не знает. Сердито отрезает Йен, и я отвлекаю его на себя. Всё равно рванёт рано или поздно. Пускай хотя бы без ненужных свидетелей. – Расскажи лучше про ритуал, – прошу, зная, что в итоге либо психанет и сбежит, либо выскажется уже. – Есть что-то, что видел ты один? – Откуда же я знаю? – ворчит дальше, но не может заставить себя замолчать окончательно. Слишком уж его режет. – Призраки буквально выглядывали из стен. Ты разве не заметил? – Чётко только банши и относительно чётко Кёрна. – Возможно, это потому, что тебе плевать на их чувства. Впрочем, все ради дела, верно? Улыбается мне почти без вызова и, держась за отворот чужой рубашки, едва не отпрыгивает, когда, оставив бутылку на полу, встаю и выпрямляюсь. Собирается глупо прятаться от меня за Лукой, но именно его-то я к себе и дёргаю. Насильно разлепляю их. – Так, посиди-ка пока, – отправляю Луку на своё место, а обиженную вредину напротив тяну ближе. – А ты иди сюда. Упрямо упирается в мою грудь обеими руками, будто это может помешать мне опустить ладонь на его спину и провести ею вдоль его позвоночника. – Я не хочу с тобой танцевать. Отпирается, но пока не шарахнет всерьёз – я всё-таки сильнее. – Зато я хочу с тобой танцевать. Мягко спорю, и Йен вдруг кивает. Позволяет вести себя в тишине, и, когда шагаем к камину, вскидывается и глядит на моё лицо. – Надо же. Ещё один момент, когда моё мнение не имеет никакого значения. Улыбается даже. Но стоит мне стать серьёзнее, как тут же прячет глаза. Упирается в мою грудь обеими ладонями и давит, зная, что не сдвинет. – Можешь отпихнуть и убежать плакаться своей новой подружке. А можешь попробовать меня послушать. Предлагаю и держу уже не так крепко, напротив, едва касаюсь, погладив по плечам и положив ладонь на его острый локоть. Вторая возвращается обратно на спину. – Что вы все так прицепились к моей подружке? Бормочет, цепляясь, очевидно, не за то, за что следует, и, прежде чем успеваю ответить, вклинивается успевший заскучать Лука. – Да была у тебя уже одна, помнится, – лениво стекает по диванной спинке и, пошарив ладонью по полу, поднимает оставленную мной бутылку. – Ну та, которая продала тебя, как кобылёнку. Припоминаешь? Деловито морщит лоб, как если бы сам не помнил, и стучит себя пальцем по подбородку. – Припоминаю, да. И кое-что ещё, связанное с той моей подружкой. Лука только глаза закатывает, потому что именно в эту секунду присосался к бутылке. Не мелочится, сразу большими глотками хлебает, видно решив, что на сегодня с делами уж точно всё. Можно и ужраться. Да и пусть. Пока пьёт в доме, я не против. – Ну хватит, – легонько встряхиваю Йена, надеясь, что он не успел соскользнуть в ещё одни ни черта не веселые воспоминания, и сжимаю его крепче. – Хочешь злиться – злись на меня. Предлагаю, и он фыркает. Пихает меня ещё раз и отстраняется, насколько позволяют мои руки. – О, если бы у меня были ещё силы… Намекает на то, что, возможно, и устроил бы мне, но в действительности только и может, что отворачиваться. Да и не настолько успешно, чтобы у меня не вышло поймать его подбородок и заставить смотреть на себя, а не на старые пыльные половицы. – Так было нужно. – Кому, тебе? Все ещё почти спокойно спорит, но я знаю, что вот оно, уже близко. Мелко подрагивает, и я знаю, знаю, что сорвётся. Одно неосторожное слово, и… – Тебе, глупый. – Так почему ты не рассказал?! Это же про меня! Про меня, а не про тебя или его, или ещё чёрт знает кого?! Почему мне нельзя знать то, что касается меня?! Выдирается, кричит так, что даже Лука слышит поднявшийся в дальних коридорах обиженный призрачный гул, и бьёт меня по рукам, когда пытаюсь притянуть обратно. Не дать впасть в полноценную истерику. – Потому что знай ты, какая сила тебе досталась, ты начнёшь пользоваться ей, – не кричу. Оставляю голос ровным. Не оборачиваюсь на Луку. Смотрю только перед собой. В огромные блестящие голубые глаза. – Не мелкими нейтральными заклинаниями, а тёмной магией, которая сидит вот здесь и здесь. Отмалчивается, а я касаюсь его виска и груди. Чувствую, как заполошно бьётся его маленькое сердце. – Ты угробишь себя в попытке доказать что-то там, где не нужно ничего доказывать! Что у тебя есть сила, что ты способен на большее, да хер знает что ещё. Я понятия не имею, о чём ты думаешь, когда лезешь помогать призракам или банши! Срываюсь сам, и Йен втягивает голову в плечи. Йен кажется потрясённым, а Лука… – Надо же какие длинные предложения, – тянет это так задумчиво, что я уже заранее знаю, к чему он идет. – Мне он рассказывал такими же длинными важными предложениями. А после решил набить морду, представляешь? И совсем не собирается мне помогать. Вот же мстительный ублюдок. – Ты меня спровоцировал. Отвечаю, не оборачиваясь, и Йен только и может, что выразительно устремить взгляд в потолок. – А ты швырнул меня в старую рухлядь. – После того, как ты скинул меня с лестницы. Напоминаю, умолчав про чугунную кочергу, за которую Лука схватился, едва спустившись вниз, и Йен ещё больше злится. На нас обоих. – Может хватит уже заигрывать? – высовывается из-за моего плеча сердито зыркнуть на Луку и тут же возвращается обратно, упрямо задирая подбородок. – Мы говорили обо мне, если вы уже забыли про это. Впрочем, неважно. Главное, чтобы вам двоим было удобно, не так ли? Отпусти! Пихается снова, умудряется даже отскочить, но легко возвращаю к себе, схватив за дёрнувшуюся руку. – Йен? Зову, и он выдирается снова. – Если понадоблюсь, то буду у своей подружки, – задирает голову и круто разворачивается на носках своих мягких туфель. – Она хотя бы слушает, что я говорю! Отступает назад, к дверям, и я выдыхаю. Что же. Ладно. – Я был не прав. Признаю, и он замирает. Лука и вовсе, кажется, сделал глоток и не может его проглотить. – Что? – Я был не прав, когда запретил рассказывать тебе, – повторяю, уточняя, и развожу пустыми руками. – Прости меня. Моргает раз. Второй. Соотносит наконец в своей голове. Кому именно я мог запретить. – То есть ты хочешь сказать?.. Начинает предложение, и мне не остаётся ничего, кроме как закончить его. – Поэтому Тайра не хотела отпускать тебя, – Йен должен понимать. Должен уложить это в своей голове. Как тот самый взрослый, которым Йен хочет быть. – Из-за печати, из-за того, что с нами ты неизменно влипнешь и будешь колдовать. Из-за того, что обязательно пострадаешь. – Она тоже знала. Выдыхает и не бьётся больше. Обмякает в моих руках и не дёргается до первой попытки утешающе погладить по голове. Конечно, она знала, глупый. Она сама ведьма. Сама опечатала эту дрянь. Сама… не сказала, потому что я был против. – Она быстро почувствовала, – смягчаю и медленно поворачиваю его, заставляя снова покачиваться на месте. – Я думал, что будет лучше молчать. Спрятать всё это дерьмо под печатью и дать тебе просто жить. Без срывов и всплесков, без яда внутри, без… – Значит, моя магия – дерьмо? Мстительно цепляется, и я и могу только что выдохнуть и на остатках терпения шагнуть к нему и взяться за его плечи. – Йен… Прошу тоном голоса и взглядом, прошу не начинать это по новой, но он выдирается и задиристо запрокидывает голову: – Пожалуй, я всё-таки пойду к своей новой подружке. Отступает на шаг, независимо складывает руки поперёк груди и так сильно меня бесит, что хочется поймать за косу и держать, пока не вдарит как следует своей грёбанной магией или не услышит уже наконец то, что я говорю. Хватаю за руки, опускаю их вниз против его воли и, подтащив ближе, перехватив за подбородок и пояс, подняв на носки, шиплю в его красивое перекошенное лицо: – Я слишком люблю тебя для того, чтобы в один момент обнаружить, что твоё время истекло и мне нужно либо хоронить, либо охотиться на тебя. Я не хочу ни того, ни другого, слышишь?! Отпускаю так же резко, как схватил, отстраняюсь, нарочно не глядя ни на диван, ни на того, кто развалился на нём, наслаждаясь бесплатными зрелищами, и показательно развожу руками. Мол, теперь можно. Хочешь – уходи. А он не уходит. Он опускает плечи и, растеряв весь свой запал, дрожаще обвиняет: – Так нечестно. Ты манипулируешь мной. И хочет же, хочет, чтобы обнял, чтобы сказал, что всё не так, что он глупая маленькая княжна, но Йен никогда не был глупым и давно не маленький. – Это то, что есть, – слова звучат даже жёстче, чем я думал, но теперь уже не развернуться обратно. – А теперь поднимайся, если хочешь. Июлия наверняка… – Да почему вы оба такие мудаки?! – выкрикивает, и я не успеваю договорить своё холодное «нуждается в тебе больше, чем мы». Это и правда, и нет. Мы оба не развалимся, если он уйдет. Да только трахается он не с Июлией для того, чтобы столько крутиться вокруг неё. – К нему я привык, но ты?! Почему ты?! Указывает рукой в сторону, туда, где вот-вот сползёт на пол это самое «ты», и, отмахнувшись от своих же слов, разворачивается на подошвах мягких домашних туфель. Сваливает действительно через общую лестницу, а не нижние двери, и мы остаёмся наедине. Я и моя вечная головная боль. – Хорошо поговорили. Луке, разумеется, участия не занимать. Он удавится, если не будет участвовать во всём, что происходит вокруг него. Да и вокруг других тоже. – Просто верни мне бутылку. Выдыхаю, старательно игнорируя его тон, и, не поворачиваясь, тяну руку, а он свою наоборот одёргивает, отводя подальше. – А зачем? – дразнится и отводит её все дальше и дальше, заставляя меня идиотски тянуться, опираясь на спинку дивана, чтобы не оттоптать его вытянутые ноги. – Всё равно же не опьянеешь. – Дай сюда. Берусь за бутылку, а он ловко хватается за моё предплечье. Послушно поднимаю, потянув на себя, и даже позволяю уцепиться за свои плечи. – И что мы теперь будем делать? Сцепляет пальцы замком, чтобы было удобнее держаться за шею, и мешает мне пить. – Ждать Ядвига и то, что он принесёт. Пытаюсь глотнуть, но выходит так себе. Нет, мог бы мотнуть бутылкой и поставить синяк на чужую скулу, но я – это я, а не он. – А потом? Заискивающе глядит снизу вверх и разве что ноги не подогнул, чтобы висеть на мне уже полностью. – А потом мы оставим это в доме и посмотрим, явится ли кто-нибудь за этим этим? Со вздохом отказываюсь от пойла и ловко, так, чтобы не расплескать, отправляю её обратно на диван. – Может, откроем? Посмотрим, что внутри? Пригибается даже, чтобы казаться чуть ниже и глядеть на меня снизу. Заискивающе и покорно. – Не сомневаюсь, что артефакт. Делаю вид, что не замечаю его любопытства. – И тебе не любопытно? – иронично, но по ряду причин – нет. Мне не любопытно. А Лука, дурачась, уже губы дует. – Почему ты такой скучный, любимый? – Почему я любимый, если скучный? Спрашиваю, наверное, в первый раз. Спрашиваю и не понимаю, как раньше в голову не пришло. Действительно же скучный, так что же Лука прицепился как репей на собачий хвост? Я несколько лет забавлялся, просто бегая от него, а он, упрямый, случайно или умышленно всегда находил скучного меня. – А это уже подло, – не отвечает напрямую, но тут же подобострастно хвалит: – Мне нравится, когда ты подлый. – Да ну? – Используешь мои же слова против меня, возвращаешь удары – это заводит. Всё-таки виснет. И это так неудобно, что приходится подтянуть его к себе, уцепившись за его бедро и задницу. Тогда толкается от пола и охотно забирается выше, обхватывая мой пояс своими длинными ногами. Удобно. Раз – и сразу выше на голову или полторы. – Так ты дашь мне открыть эту таинственную коробку? Подытоживает, зарываясь пальцами левой руки в мои волосы, и тянет их назад, царапая ногтями мой затылок. – Посмотрим, насколько хорошим ты будешь. Лука только молча вскидывает брови. Судя по всему, он собирается плохо, очень плохо себя вести.