the curse "Min Yoongi"

В горле ком стоит, и у Юнги желание раствориться в воздухе быстрее, когда солнечный свет скользит по подушкам, рисуя на бледном лице своеобразные узорчики. Парень с болезненным стоном разлепляет глаза, тут же жмурясь и накрывая их ладонью. Слишком ярко. Мурашки пробегаются по разгорячённому ото сна телу, когда босые ступни касаются пола, и Мин корчит лицо в гримасу, потому как замечает открытое почти настежь окно. Он кутается в пуховое одеяло, пальцами сцепляя края и надевая псевдокапюшон на растрёпанные волосы, а после, ругаясь, устраняет источник арктической погоды в своей квартире и задёргивает плотные шторы. В лёгкие въедается горький запах мультифрукта, что остался на полках после влажной уборки, и Юнги морщится. Ему некомфортно. Идеальная квартира без грязи и мусора становится вмиг чужой. Зеркало в ванной блестит, распуская блики по вымытому кафелю. Нет тех разводов и разбросанных таблеток. Воспоминания о солнечном мальчике с квадратной улыбкой кончаются вместе с памятью об удушающей боли, что покрывала хаосом грязную комнатушку. Больше ничто не удерживает светлые улыбки в голове и задорный смех — беспорядок был лишь оплотом для Юнги, который хотел до конца жизни сохранить в своём сердце образ милого мальчишки. А теперь при взгляде на чистейшую до зубовного скрежета раковину ему плакать хочется, потому как перед глазами, улыбаясь ярко, стоит Чимин и трёт эту белоснежную поверхность, уничтожая своего лучшего друга и освобождая от него разум старшего. Домашние тапочки аккуратно стоят у порога, а на полу рядом фантик от какой-то конфеты, который, наверняка, выпал из кармана младшего. Юнги хватает пару секунд, чтобы подумать о том, что с Чимином уютно и тепло, и чтобы щёлкнуть себя по лбу, прогоняя странные мысли. Он был слишком вымотан и даже не слышал, как младший ушёл в университет, но смог разлепить один глаз утром, чтобы не глядя набрать тому сообщение в ответ на простое беспокойство. Воспоминания проецируются в голове, воссоздавая события вчерашнего вечера, и Юнги хочется ужасно Паку рассказать, что вот он — Мин Юнги — его соулмейт, который едкими чернилами живёт под нежной кожей парня, но нельзя. Мин знает, что безусловно ранит его. Юнги ненавидит просыпаться, не любит, когда его будят, но это было его лучшее пробуждение определённо. Он чувствовал, как холодный носик тычется в шею, опаляя горячим дыханием бледную кожу, чувствовал, как замок из чужих маленьких ручек неудобно упирается ему в грудь, чувствовал, насколько сильно сам прижимал паренька к себе, и, наконец, чувствовал, как в ночной тишине сердца бились в унисон. Юнги всей своей сущностью возжелал, чтобы та ночь тянулась сладкой патокой. Бесконечно. Но утро оказалось пустым и холодным. Поток сумбурных мыслей прерывает неуверенный, почти невесомый стук в дверь, и Шуга выныривает из пучины воспоминаний, оставаясь один на один со своими сомнениями. Пальцы инстинктивно тянутся к замку, отворяя дверь. Взгляд стекленеет, когда натыкается на Чимина. Ведь тот улыбается неловко и рукой машет Шуге, а глаза опухшие совсем. Юнги видит — ему больно. И боль эта заполняет до краёв. — Привет, Шуга-хён, — улыбаясь, проговаривает Чимин и тянет ворот свитера к подбородку. — Что-то случилось? — Мин не пытается даже скрыть своё беспокойство, как привык делать постоянно. И Пак замечает это. Он замечает, что в карих глазах тонет непонятная тревога, утягивая за собой все мысли прочь. Только за него ли? — Просто… — младший перебирает пухлые пальчики. — Хён, я… меня… Губы дрожат, а глаза наполняются слезами, и Чимин в отчаянии, не скрываясь абсолютно, смотрит на Мина. Сердца стучат одинаково быстро. А у Юнги внутри что-то происходит, потому что он не в коридоре стоит сейчас, и Пак пропал неожиданно. Только яркий свет от потолочной лампы и шум воды рядом. Шуга пальцами тянется к двери, а на щеках слёзы. Потому что за волосы хватают крепко и жмут к стене так сильно, что дышать становится невозможно. Чужие губы засасывают кожу на шее, а после жмутся к его губам. Грубо и напористо. Юнги плачет и толкает, пытается кричать, но голос будто пропал совсем. Никто ему не поможет. — Хён… — перед глазами снова заплаканный Чимин, и Мин ведь не глупый совсем, чтобы понять, что только что произошло. Он головой немножко трясёт, разбрасывая белёсые пряди по воздуху, и резким движением оттягивает ворот свитера Пака. — Хосок… он меня… хён, что мне делать, — брюнет глотает слёзы и плачет почти навзрыд. А старший со злостью смотрит на небольшое пятнышко, что яркими красками расползается по чувствительной коже. Юнги так привычно уже зарывается пальцами в тёмные волосы и легко тянет мальчишку ближе, нежно прижимая к себе. Он успокаивающе поглаживает содрогающуюся от рыданий спину и шепчет что-то безумно приятное на ушко, отчего Чимин сразу расслабляется и утихает. — Чимин-а, — выдыхает Мин, дыханием обжигая кожу младшего. — Он не считается. — Что? — бормочет Пак в чужое плечо. — Этот поцелуй не считается, — уверенно проговаривает Мин, отодвигая Чимина от себя, но лишь совсем чуть-чуть. — Почему? — искренне удивляется он. — Потому что ты должен довериться мне, — Юнги смотрит неотрывно в глаза младшего и хочет в них что-то отыскать. — Его поцелуй не считается. Чимин кивает неуверенно и пытается вытереть слёзы ладошками, но Мин кладёт свои руки на щёки мальчишки, большими пальцами собирая прозрачные капли. — А мой — считается. И Юнги целует. Впервые за свою жизнь. Он касается осторожно губ Чимина, чувствуя привкус его слёз, и закрывает глаза, отдаваясь всецело чувствам, которые накрыли с головой. Пака потряхивает знатно, а ещё у него губы дрожат, пока в голове эмоции бьют тревогу. Он абсолютно уверенно думает, что это неправильно, что Шуга-хён совершает ошибку. Но что-то всё же не даёт ему оттолкнуть Мина так же, как Хосока. Чимин лишь неловко выставляет кулачки и тычется ими в грудь старшему, призывая остановиться. — Хён? — он смущённо смотрит на Шугу, пока тот осознаёт, что натворил. — Чимин, я не хотел, — Юнги губу закусывает виновато и старательно избегает взгляда младшего, хотя он уже и не смотрит на хёна, пытаясь спрятать свои красные щёки. В голове сотни мыслей, но ни одна из них не подходит. — Прости. Правда, прости. И, наверное, тишина затянулась бы на неприличное время, сжигая в смущении обоих, если бы Мин не нарушил её первым. — Может кофе? — неуверенно спрашивает Юнги и боится поднять глаза, потому что слишком стыдно за свой внезапный порыв. Чем он лучше Хосока, который насильно поцеловал парнишку? — Да, пожалуйста, — тихо отвечает младший, носком своего ботинка пиная линолеум. — Четыре ложки сахара. — Как скажешь, — не сумев сдержать улыбку, блондин взъерошивает тёмные волосы и поспешно удаляется на кухню. Немного погодя уходит и Чимин. Кухня преобразилась, и теперь Пак чувствует, что здесь можно жить. Мысленно посылая себе похвалу за проделанную работу, он не замечает, как кружка с горячим и приторно-сладким напитком уже стоит перед ним. Он кивает в знак благодарности и губами припадает к краю кружки, шумно отпивая горячий кофе. — Может… — Мин поднимает глаза на Чимина, замечая розовые щёчки, и робко продолжает, — не пойдёшь завтра в университет? — Я и не хотел, — тихо бурчит он, уткнувшись носом в кружку. — А пропуски? Ты же не можешь пропускать без причины. — А что мне делать, хён? — Чимин повышает голос, а слёзы опять подступают, блестящими капельками застилая глаза. — Ты видишь иной выход? — Эй, успокойся, — Шуга берёт маленькую ладошку в свои руки и медленно поглаживает её. — Я придумал кое-что. Разблокировав телефон, Юнги по памяти набирает номер друга и ждёт ответа. А когда гудки сменяются знакомым басом, он оживляется и весело приветствует Кима. — Слушай, ты можешь Чимина на недельку отпросить от занятий? Шуга трубку от уха убирает и нагло кивает кому-то, пока оттуда доносятся возмущенные ворчания Намджуна о том, что скоро будет деньги брать за помощь. К великому огорчению самого Кима, он — человек отзывчивый и мягкий, так что после монолога на повышенных тонах, он всё же соглашается. — Я поговорю с Джином. — Ты уж как следует с ним поговори, — Мин выделяет последнее слово так, что собеседник на том конце провода давится и громко кашляет. А Юнги сбрасывает вызов, замечая счастливый взгляд, обращённый к нему. Чимин, не выжидая ни секунды, подрывается с места, как только хён кладёт телефон обратно в карман, и кидается ему на шею, крепко-крепко обнимая. Он уже и забыл, что произошло в коридоре пару минут назад. Не важно. Сейчас Чимин счастлив. А значит, счастлив и Юнги. Шуга обвивает младшего руками в ответ, ближе притягивая к себе и чувствуя, как тот крепче стискивает руки на его шее. Так близко. — Хён, — радостно кричит Чимин. — Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо. А старший только смеётся искренне и тепло, ощущая острый подбородок на своём плече. Чимин, кажется, насквозь пропитан любовью и нежностью, которую Юнги вобрал бы в себя без остатка. Ведь ему так не хватает этого. Он счастливо жмётся к Чимину, усмиряя бабочек в животе. Мин никогда не верил в бредовые сказки о дикой влюблённости, когда петь хочется и порхать на вдруг отросших крыльях, и не хочет верить до сих пор, однако чувствует он себя определённо хорошо. Ровно до того момента, пока не чувствует резкий толчок в сердце. Словно камнем ударили по груди и лишили воздуха. Но всё вдруг оживает заново, расцветая новым миром. Зрачки расползаются по радужкам. Дыхание сбивается к чертям. Потому что… Чимин рядом. Чимин обнимает его, Юнги. Не сидит за партой в университете, пропуская мимо ушей все лекции о мире музыки, а касается его тела. Близко. Плотно. Тепло. Мысли снова убегают в прошлое, не желая возвращаться, и упрямо вытягивают из памяти блондина день, когда всё вдруг поменялось. День, когда сердце Юнги забилось для милого мальчишки со смешным носиком и глазами бусинками. Он ведь раньше даже не замечал, как по-особенному красиво блестят его глазки, как он хмурится, смешно сводя брови, как улыбается, обнажая белоснежные зубки, и как смеётся… Он возвращается и возвращается к тому месту, к тому дню, проигрывая воспоминания в голове, как старую затёртую киноплёнку. И Юнги с каждым разом всё больше кажется, что он любит Чимина своим до одури холодным сердцем. Даже если имя его — подпись на собственной боли. Юнги пытался ненавидеть его. Пытался также найти что-то плохое в нём. В конце концов, он просто мог уйти. Но не сделал этого. — Хён, может, отпустишь меня уже? Чимин смешно копошится и пыхтит, прижатый к груди старшего, пытаясь освободить себя от цепких рук. — Прости, прости, — улыбается Шуга и демонстративно вскидывает руки, держа их над головой ещё пару секунд. — Ты завтракал сегодня? — спрашивает Чимин и заглядывает в холодильник скорее для того, чтобы охладить горящее красным огнём лицо. Взгляд натыкается на то же клубничное молоко, а улыбка вдруг расползается от уха до уха. — Нет, но могу пиццу заказать, — Мин привычно тянется в карман за телефоном, но истошное «нет, тебе нужна здоровая пища» заставляет передумать. — Шуга-хён, идём в магазин? — начинает канючить, как маленький ребенок, Чимин, показушно выпячивая нижнюю губу и моргая глазами слишком часто. — Не делай так, тебе не идёт, — фыркает старший и разворачивается на пятках, пытаясь свалить в свою комнату. Выходить из квартиры ему очень не хотелось. Полиции хоть и стало меньше на улицах, но Юнги до сих пор боится. Слишком опасно для него. Поэтому согласиться с Паком на совместную вылазку он не может. — Тогда один пойду, — обиженно бурчит Пак и, громко топая, направляется к двери. Но отпускать Чимина одного Юнги не хочет ещё сильнее.

***

— Яблоки брать? — подбрасывает спелый фрукт в руках младший и вопросительно смотрит на Мина. — Бери уже, что хочешь, и пошли, — Юнги поправляет маску на лице, оглядываясь через плечо. Он вслепую последовал за Паком, не заботясь о своей безопасности, и сейчас дрожит, как осиновый лист. За каким углом его поджидает подстава? Юнги понятия не имеет, а потому старается стоять на одном месте, пока младший воодушевлённо скидывает продукты в тележку. — Хён, конфеты или печенье? — Чимин шуршит пакетиками, а после, не замечая особого сопротивления, бросает обе упаковки к остальным продуктам. — Значит и то, и то. Юнги отворачивается, раздражённый беспечностью Пака, и рассматривает стеллаж с молочными продуктами. В особенности его интересует клубничное молоко. Мин хмыкает и тянет улыбку еле заметную, хватая пару баночек сразу и закапывая их под продуктами в тележке. Пусть Чимин и дальше думает, что у него аллергия на клубнику. По-правде говоря, Юнги действительно не любит её, однако теперь с особым трепетом вспоминает темноволосого мальчонку, что смущённо протягивал ему прозрачную баночку, прикрывая порозовевшие щёчки и путаясь в словах. Тогда Чимин вдруг показался ему безумно милым и тёплым комочком, который хочется обогреть и спрятать от холодных хищных взглядов. Но реальность, пресечённая болезненными воспоминаниями, злостно пульсировала в висках. За всей этой пеленой неверия, что выстелил он себе самостоятельно, Юнги не видел очевидного и игнорировал свои же чувства, ставил блоки, закрывал глаза и уши. Зачем? Пытался убежать от самого себя. Внушал себе, что предназначения подобны культу и большего смысла не несли вообще, только травили разум и туманили глаза своими «безжалостно прекрасными» метками. Люди словно помешались. Только вот Юнги согласен с тем, что и сам сошёл с ума. Перешагнул через принципы и взглянул в глаза Судьбе, что так благодушно подсунула ему ребёнка (не меньше) в качестве соулмейта. — Хён! — чересчур звонкий голос проезжается по ушам старшего. — Иди сюда! Покажу кое-что! Быстрее! Юнги разворачивается на пятках, пальцами утаскивая за собой тележку, и порывается уже идти к мелкому, что распугивает своими криками всех покупателей. Только вот рюкзак таранит полки со стеклянными бутылками, когда Мин делает оборот на сто восемьдесят градусов, а стекло разбрызгивается по полу вместе с белёсыми каплями, которые затем перерастают в одну большую лужу. На лице Юнги кроме шока нет эмоций больше, он стоит, окружённый прозрачными осколками, а красные кеды мокнут в молоке под ногами. Юнги оплошал. Самостоятельно привлёк к себе ненужное внимание, когда так тщательно старался быть незаметным. Чимин неподалёку хохочет так весело и заливисто, что Мин невольно улыбается, решая забить на скрытность. А охрана смотрит с недоверием на двух сумасшедших, которые испортили продукции на приемлемую сумму, и искренне недоумевают, почему на их лицах улыбки играют поярче солнца. Ручки пакетов больно врезаются в кожу на ладошках, и Юнги периодически меняет изрезанные острым материалом руки под осуждающие взгляды младшего. Ведь Шуга уверенно настоял на том, что тяжести детям носить не положено, и теперь Чимин дулся немного. Он же не ребёнок вовсе. Ему двадцать. — Хён, отдай мне, я же вижу, что тяжело! — Пак преграждает путь, вставая прямо перед Мином, и требовательно протягивает руки. Чимин носик смешно совсем морщит и настойчиво смотрит в глаза, а Юнги едва может вспомнить неловкого мальчишку, который в пол смотрел вечно, заикался и подойти боялся ближе, чем на пару метров. Теперь же он рассмотрел его вблизи, увидел то, чего не хотят замечать другие. Пак на самом деле очень активный и подвижный, он смеётся часто и обижается на любую мелочь, его запросто можно подкупить сладостями, а вездесущее любопытство иногда способно вывести из себя. Юнги уже было хотел обойти младшего и продолжить свой путь к дому. Только вот вместо намеченных в голове действий, парень быстро пихает ручки тяжелого пакета в протянутую ладошку, и пальцами цепляется за ткань ветровки брюнета. — Пак Чимин, — произносит чуть слышно Шуга. — Стой на месте. Прошу тебя. Просто смотри на меня. Юнги смотрит как-то сквозь, будто разговаривает с воздухом, но младший слушается. Мин говорил себе, что их затея хорошо не закончится, он ругал себя за несерьёзность. Его жизнь на кону, это не та вещь, с которой можно шутить, а он поплёлся за младшим, не думая о последствиях ни секунды. Прямо сейчас, за спиной Чимина, вальяжно прогуливаются два полицейских с большими планшетами в руках. Убеги они сейчас, это было бы странно. Да и младший будет задавать уйму вопросов. Он может отстать, в конце концов. Чимина могут поймать! Юнги не хочет создать ему проблем. — Мини, - смотрит он ласково в глаза брюнету, самолично удивляясь, насколько нежно прозвучало имя. — Я хочу извиниться, но другого выхода нет. Честно. Я исправлюсь, обещаю. Парень легко улыбается, проводя рукой по розовенькой щеке напротив, обхватывает ладошками лицо и наклоняется предельно близко до тех пор, пока носы их не соприкоснулись на мгновение. Юнги чувствует тёплое дыхание на обветренных губах, и этот чёртов момент определённо стоил того, чтобы прожить двадцать три года, полные страданий. Он осторожно дотрагивается губами до губ Чимина, и звёзды опадают с небес, расцветая в теле яркими галактиками. Здесь и сейчас только он и его соулмейт. Пусть неправильный. Пусть его чувства даже не взаимны, но Пак не отталкивает. Он льнёт к блондину, прижимается к груди теснее и руками водит по куртке, не зная, куда их деть. Юнги от подобных мыслей просто выворачивает наизнанку. Его Чимини сейчас наверняка дико смущён. Он чувствует его через прикосновения губ и хитро улыбается в поцелуй. Шуга уже и забыл, что где-то здесь бродят два полицейских, что его жизнь в опасности, да и жизнь младшего, в какой-то степени, тоже. Но всецело отдаётся эмоциям, наплевав на безопасность. Его первоначальный план сработал отлично: копы покрутились неловко возле парочки и с неохотой ретировались, решая не беспокоить «пылких возлюбленных». Когда воздух заканчивается у обоих, они, громко дыша, отстраняются. Юнги губы облизывает и помогает Чимину спрятаться от него же, прислоняя тёмную макушку к своему плечу. Паку ужасно стыдно. Щёки пылают красным, губы до сих пор влажные от слюны, и он пытается не думать об этом, но мысли вновь и вновь возвращаются к хёну с невероятным голосом и тёплыми объятиями. — Злишься? — осторожно спрашивает Мин, пальцами зарываясь в мягкие волосы. Чимин лишь головой отрицательно мотает, а волосы об куртку трутся, электризуясь и разлетаясь по воздуху. Он ещё недолго прячется, приходя в себя, а после отодвигается и фокусирует взгляд на Шуге. — Зачем ты это сделал? — Если я скажу, что мне понравилось тебя целовать, ты мне поверишь? Пак глаза опускает снова, ладошками прикрывая лицо. Возможно, ему не стоило влюбляться в своего преподавателя музыки, но жалеть он будет в следующий раз. — И мне понравилось.

***

У каждого человека есть невысказанная боль. И он действительно устал от неё, от той, которую постоянно, ежесекундно слышит и чувствует. Он устал от того, что постоянно куда-то идёт, одинокий, всеми покинутый. Или же бежит от этого одиночества прочь. Хочется вдруг сжечь все воспоминания, поднеся их к пламени, как старые пожелтевшие фотографии, лишь бы не чувствовать, лишь бы забыть. Когда он взглянул на Шугу сегодня, его охватило то чувство, которое он иногда испытывал, размышляя по-настоящему о своём будущем, о том, какая бы была у него жизнь, если бы не Мин Юнги, что пеплом выжигает ненависть к себе, распускаясь чёрными тюльпанами под кожей. Чимин каждый день пытается дарить себе веру в счастливое будущее, но каждый год — как ещё одно звено в цепи, обмотанной вокруг шеи. Люди по-разному реагируют на боль. Чимин не уверен, что он чувствует, но отчётливо помнит, как топил себя в обиде и злости, захлёбывался в собственном болоте, а дальше безмолвно страдал, ожидая помощи, которая так и не пришла. Тогда границы истёрлись, оставляя после себя лишь очертания в прошлом жирных полос, через которые Пак запрещал себе смотреть тогда, но уверенно шагал, толкая ноги в вытоптанные следы. Он не знал, что дошёл до крайностей. Безголосых, безликих. Разочарование в себе, в жизни и обществе прочно застряло в его сердце и заткнуло заточенными ножами все уязвимые места. Раны эти начали кровоточить, незаметно разливая отчаяние по затвердевшим чувствам. Чимин полагал, что это защитный рефлекс, что это нормально. Но он просто тонул в собственном разочаровании, продолжая улыбаться. Он пронзал себя ножами раз за разом в ответ на причинённую извне боль. Он топил себя, избавляясь от боли физической, но убивая душевной. И когда терпеть больше не было сил… Чимин пробовал на вкус сумасшествие. Он покрывал свою кожу маленькими ножечками и прятал боль в маленьком шкафчике над раковиной, он каждый день улыбался, словно солнце светит для него одного. Было больно. Он пытался исправить себя, выжечь прошлое точно так же, как горит под кожей «Мин Юнги», ожогами отпечатываясь на сердце. Дрожащими руками Чимин выбрасывал лезвия. Размазывал тональник по изрезанным местам. Лишь бы люди не знали, что он делает с собой. Так продолжалось до одного солнечного дня. Дня, когда он встретил Мин Шугу. Чужая ванная режет глаза своим ярким светом, а разум кричит остановиться. Чимин, кажется, рехнулся, зациклился на Шуге окончательно. Он возненавидел Мин Юнги. Острое лезвие врезается в кожу на ключице, выцарапывая имя по контуру. Красная капля сбегает вниз по холодному металлу, растекаясь на пальцах. С Мин Юнги у него нет будущего. — Ты мне мешаешь, — плачет Чимин. — Прости.