the curse "Min Yoongi"

Токсичные своим светом лучи забиваются в глаза, проходятся острыми лезвиями по чувствительным зрачкам. Юнги жмурится, пуская лёгкую тень на лицо ладонью, и выпутывается из одеяла. Пол неприятно холодный, но окно закрыто плотно. Он оглядывается и уже знает — что-то изменилось. Крышка фортепиано поднята, а пыль комками лежит на блестящей поверхности, Юнги и не вспомнит, когда открывал её, оголяя белоснежные клавиши. Пахнет неприятно. Мин носом ведёт по воздуху, прислушиваясь, и толкает дверь в коридор. Она отзывается гулким скрипом, что растворяется в неожиданно жидком и скользком воздухе. Парень шагает через порог и чувствует, как его засасывают собственные страхи. Чимин определённо оставался у него и готовил ужин, обещав разбудить. Но темнота растекается по полу, заполоняя каждый угол плотной чернотой. Юнги оглядывается на отворившуюся дверь. Ванная. Оттуда веет удушливым ужасом. Где-то в гостиной срабатывает сигнал, и шумит резко телевизор, настраиваясь на нужный канал. Мин поворачивается быстро, но не видит. Не видит абсолютно ничего. «Срочные новости». Ощущение дежавю. Юнги вспоминает, что видел подобное однажды, слышал совершенно точно. Волнение пронзает его тело, и руки уже трясутся в ожидании чего-то. Только чего? «Молодой юноша покончил жизнь самоубийством, личность до сих пор не установлена». Мин по неслышимому зову идёт к отворившейся двери, и распахивает её шире, пытаясь разогнать темноту. Юнги словно током прошибает. Неприятный запах, что он чувствовал. Это запах крови. «Метка Мин Юнги обнаружена на его ключице…» Ванная сплошь и рядом вымазана красными пятнами. Кровавое марево застилало белый кафель, вымывая разум Юнги окончательно, вынося его психику напрочь. Он закрывает нос и рот, борясь с рвотными позывами, и бежит из комнаты. Лишь бы подальше. Телефон в раковине звонит, вселяя крайний ужас в душу парня. Его телефон? Мин шарит руками по карманам в то время, как срабатывает автоответчик. — Юнги-хён, — из трубки голос звонкий доносится, несмотря на то, что Мин далеко достаточно. — Чимин? — не веря, шепчет он. — Я ведь просил звать меня Шугой. Телевизор резко отключается, топя в тишине затхлую квартирку. Кажется, она повсюду: струйками стекает с переполненной чаши, звенит в ушах и оседает безмолвным туманом. — Юнги-я, — вдруг уже знакомый баритон. — Намджун? — Шуга с ума сходит, потому что невыносимо слишком. Он уши закрывает ладошками и садится на корточки, зажмуривая глаза. — Где Чимин? — сквозь слёзную пелену задает вопрос. — А Чимин умер. Слова разлетаются эхом по воздуху, размазываясь о кожу Мина толстым слоем, лишая возможности дышать и что-либо делать, забираются через нос, рот, уши внутрь и рикошетом бьются о внутренности, сотрясая душу и выплёскивая слёзы наружу. — В твоей ванной, Юнги, — смешок из трубки. — Ты не смог его уберечь. Громкий выдох. Юнги распахивает глаза. Темно. Издевательские лучи исчезли. И только настольная лампа освещает его, свернувшегося калачиком на светлых простынях. Юнги вытирает слёзы мгновенно и хватается за ключицу, потому что словно ножом проходятся по коже. Будто кто-то имя по контуру обводит холодным металлом, выпуская капли крови на свободу. «Чимин…» Парень срывается с места и бежит туда, где точно сейчас младший совершает огромную ошибку. Дверь со стуком бьётся о косяк, и Юнги в зеркало может увидеть себя: испуганный с большими глазами, злой и совершенно сбитый с толку. А ещё… А ещё он видит Чимина, что через зеркальную поверхность смотрит на него зашуганным зверьком, робко сжимая нож между пальчиками. Острое лезвие вымазано кровью, а красные глаза опухли совсем от слёз. Чимин замер, боясь пошевелиться. Слёзы так и катились по его щекам, вычерчивая блестящие от ярких ламп дорожки. «Мин Юнги» на его ключице кровоточит, пуская тёплые струйки по смуглой коже. Он боится. Чимин напуган до смерти. Юнги видит и чувствует одновременно. — Что ты творишь, придурок, — срывается он на крик, приближаясь к младшему. — Хён, не надо, — Чимин шагает назад, глубже в ванную, но спина упирается уже в холодную плитку. — Не подходи! Юнги руки только поднимает над головой, словно он преступник здесь, и, не разрывая зрительного контакта, тянется руками к парню. Чимин паникует. Паникует так сильно, что жмурит глаза и наугад проезжается ножом по воздуху, отпугивая старшего, но вместо этого расчерчивая руку его яркой полосой. — Чимин, успокойся, пожалуйста, — просит Юнги, прижимая порезанное место к груди. — Хён рядом. Пожалуйста. Он смотрит так проникновенно, что губы у младшего дрожать начинают. — Чимин, — снова начинает он. — Прошу тебя. Не делай себе больно. Кажется, Пак доверяет ему, потому как руки неуверенно опускает, а Шуга пользуется моментом и выбивает лезвие, роняя его на пол, хватает шокированного мальчишку за руку и выводит из пропахшей кровью комнатушки. «Обошлось». Красные капли разбиваются брызгами о пол, и Юнги шипит, когда ткань рубашки, прилипшая к руке, двигается, тревожа рану. Он держит Чимина за руку и боится отпустить, боится потерять. Он был настолько слеп и одержим, что не смог углядеть потаённые чувства, которые вымораживали насквозь его соулмейта. Нет, он определённо знал, что Паку не нравится Мин Юнги. Но настолько? Он настолько сильно ненавидит его? Готов причинять себе дикую боль только ради того, чтобы избавиться от проклятой метки? Мин впервые хочет извиниться перед кем-то за своё существование. А чего он ожидал? Что Чимин влюбится, почувствует и, наконец, простит? Слишком просто. В его голове определённо Мин Юнги — убийца. Убийца лучшего друга. Он усаживает младшего на диван и убегает на кухню в поисках медикаментов. Чимин сидит послушно и ждёт преданным щенком, изредка шмыгая носом. В его голове хаос. Ему стыдно перед хёном. Как он мог так упасть в его глазах? Он короткими ноготками царапает пальцы, сдирая кожицу, и пихает их в рот, зализывая ранки языком. Привычка, от которой бы не мешало избавиться, детская совсем, но такая отвлекающая в особо неприятных ситуациях. Шуга возвращается скоро и раскладывает бинты на диване, а после опускается коленями на пол между ног Чимина — так удобнее обработать рану. Пальцы его, по определению всегда холодные, осторожно касаются перепачканной кровью кожи, и Юнги замирает в восхищении, потому что впервые видит собственное имя на чужом теле. Он тщательно рассматривает каждый завиток, каждую буковку и изгиб. Всё кажется настолько идеальным, что способность думать умирает на пару секунд. Юнги уверен — Чимин определённо, абсолютно, до кончиков пальцев совершенен. Младший смущается сильно, когда Шуга осматривает такую ненавистную ему метку с неподдельным восхищением и путается в собственных чувствах. Он так хотел скрыть правду от хёна, чтобы тот никогда не узнал, что Чимин — обладатель проклятого имени и, возможно, Мин Юнги однажды придёт за ним. Тонкие пальцы по контуру обводят смольные буквы, и у Чимина сердце готово вырваться наружу. — Не трогай его, — просит младший, резко отодвигаясь назад и впечатываясь в мягкую спинку дивана. — А то что? — парирует Мин, легко улыбаясь. На самом деле ему совсем не до смеха. Его сердце оплетено ветвями шиповника, что колют поглубже любой иглы. Нервы оголились словно провода, а чувствительность переключилась на режим максимума. Безумно больно смотреть на такого Чимина, который убивает себя из-за ненависти к нему. А он ведь любит. Любит же? «Люблю», — соглашается Мин и ватой касается кожи младшего, дуя на ранку, как недавно делал это сам Чимин. Холодный белый свет люминесцентных ламп раздражает воспаленную сетчатку. В своих мыслях Юнги уже сотню раз извинился перед младшим. Он готов просить прощения, но не готов нести ответственность за ложь, за Тэхёна, за причинённую боль, за любовь, за своё существование. Но, несмотря ни на что, он, кажется, всегда мечтал, что станет тем самым, который убережёт Чимина ото всей этой бессмысленной боли, сможет защитить и подарить любовь, сможет принять любовь в ответ. Однако он не смог спасти его от самого себя. — Тебе он настолько не нравится? — спрашивает Юнги, и в его голосе отчётливо проскальзывает горечь. — А ты не видишь, кто это? — Вижу, — соглашается он. Серьёзно, глупый вопрос. — И всё же? — Я ненавижу его, хён, — смотрит прямо в глаза, будто выискивая в них правду, которую Мин лихорадочно старается скрыть. — Он убил моего лучшего друга! Кем бы я был, если бы лелеял его имя на своей ключице? Юнги понимает. Юнги, конечно, всё понимает. Но почему он не имеет права на счастье? Быть любимым — это какая-то запредельная мечта в его голове, которая, кажется, слишком далека от него. Нужно спрыгнуть со скалы и разбиться, чтобы потом идти по небу за своей звездой. Мин никогда не жаловался на жизнь, он не имеет права жаловаться на то, что не в силах контролировать, но почему-то сейчас, когда Чимин рядом, хочется упасть в его объятия и разрыдаться, обвиняя жизнь, мир, судьбу да кого угодно — только не себя во всём. Во всём, что случилось. — Ты нашёл его? — зачем-то спрашивает старший. — Нет, понятия не имею, что я должен чувствовать, когда мы встретимся, — объясняет он, пряча кисти в длинных рукавах толстовки. — А ты, хён? Нашёл своего предназначенного? И горькая усмешка была ему ответом. — Нашёл. — А он что? Вы вместе? — забеспокоился Пак, подскакивая с места. В глазах младшего читается тревога и непонятный страх, а Мин давит в себе смешки, потому что Чимин слишком серьёзным вдруг стал. Они долго смотрят друг на друга, выискивая правду, пока Шуга первым не отводит взгляд. — Я ему не нравлюсь, — заключает он. — Хотел бы я, чтобы хён был моим соулмейтом, — мечтательно улыбается Чимин, а Юнги остатки разума теряет от такого признания. — С хёном уютно и тепло, а ещё комфортно. Чимин просто смеётся, а у Шуги уже плывёт перед глазами, так что он выдерживает и сдаётся, притягивая мальчишку к себе и взъерошивая каштановые волосы. Он чувствует, как тот обнимает его в ответ крепко-крепко, и счастливая улыбка расползается по лицу. — Я бы тоже хотел, — целует в висок его Юнги, совершенно забывая о больной руке и о том, что происходило с младшим минутами ранее. Словно всё было одним кошмарным сном. Он прижимается так сильно, что задевает саднящую ключицу и слышит сдавленный стон. — Сильно болит?

Каждый шрам на твоём теле я буду целовать, награждая новым душевным. Они болеть не будут, обещаю.

Чимин отрицательно мотает головой, а потом вспоминает, что ранил хёна случайно, и пытается отстраниться. Не выходит. — Минни, — тихо шепчет старший. — Обещай мне, что не будешь так больше делать. — Я думал, что он мешает мне, — оправдывается Чимин. — Я раньше думал, что найду его, и мы поговорим. Однако встретил кое-кого. Всё изменилось с того момента. И чем больше я узнавал тебя, хён, чем больше открывался тебе, тем сильнее росла моя ненависть. И сегодня… — он сделал паузу, — я пытался избавиться от него. Потому что я бы хотел попробовать встречаться с тобой, хён. Но… Чимин смущается ужасно, утыкаясь лицом в плечо старшего. Он хочет услышать ответ. — Если тебя это так волнует, то я не оставлю тебя из-за какого-то Мин Юнги. «Остановись!» Это неправильно. Совершенно неправильно. Так не должно быть. Он — Мин Юнги. Пухлые пальчики сжимают ткань толстовки. — Повтори, — просит совсем тихо. — Я тебя не оставлю. «Мин Юнги, хватит!» — Ещё раз. — Я тебя не оставлю. Чимин обнимает ещё крепче, практически вжимаясь в Юнги, и не оставляя между ними ни единого миллиметра. — Ещё… — Не оставлю. Юнги нежно прижимается губами к уху младшего и вдыхает шумно, чувствуя, как колотится сердце Чимина, как колотится собственное. И понимает, что убегать больше не может. Он проиграл.