the curse "Min Yoongi"

— Чимин, закрой окно! Дует, — в который раз просит Юнги. Однако его просьба игнорируется. Снова. Чимин только улыбается широко и руку навстречу ветру высовывает, растопыривая пальчики. — Вот останешься без руки, я тебя жалеть не буду, — раздражённо бурчит блондин, мельком оглядывая салон машины. — Да куда ты так высунулся?! Чимин! Сядь обратно! Мне не составит труда развернуться сейчас и поехать в Сеул. Чимин обиженно сопит и демонстративно руки складывает на груди, однако слушается, перетягивая через себя ремень безопасности. — Хён, ты сейчас как моя мама. — А ты как восьмилетний ребёнок, — усмехается Мин. — Так что мы квиты. Юнги перекладывает руки на руле, чтобы удобнее было, и ёрзает в кресле под пристальным взглядом младшего. По радио тихо играет подзабытая, но всплывающая в памяти мелодия, и Юнги это нравится. Ему нравится тишина, ровная дорога перед глазами с мелькающей на ней разметкой, размеренное дыхание Чимина, который теперь залипает в окошко на незатейливые пейзажи. Пахнет кофе с корицей ощутимо и сигаретами. И на самом деле Юнги не фанат длительных переездов, он устаёт легко и утомляется в дороге. Длинная кофта скрывает тонкие пальцы почти наполовину, и Юнги специально шевелит ими, приподнимая по очереди, наблюдая за движениями ткани. Это настолько глупо, что смешно становится, и улыбка сама появляется на лице. Июнь словно сошёл с ума, решив стать сентябрём, потому что термометр за прошедшую неделю ещё ни разу не радовал, хотя и по жаре Юнги особо не скучает. Юнги всё устраивает. Запоздало всплывает мысль, что поездка на море в подобную погоду не является самой замечательной идеей, которая могла только прийти в его голову. Лёгкая чёрная водолазка на младшем вздувается от сильного ветра, что хлещет через открытое окно и задувает в уши, там же и небольшое пятно от пролитого кофе. Юнги смеётся тихонько, обращая на себя внимание, потому что Чимин пищал совсем по-девчачьи и отчитывал его за неумение тормозить. Так просто и незамысловато. Словно мягкие линии в таком знакомом, закапанном слезами голубом блокноте с окном и белоснежными облаками, словно прозрачные росчерки на пожелтевших страничках. Легко и приятно. Именно это и нравится Юнги. — Шуга-хён, — нарушает тишину Чимин. — Если ты двадцатый раз хочешь спросить, долго ли нам осталось ехать, то я обрадую тебя, — он бросает взгляд на Пака, — нет, мы почти на месте. — Вообще-то, — обиженно начинает Чимин, перебирая пальчиками, — я другое спросить хотел. Он оттопыривает нижнюю губу и показывает всем своим видом, что его задело подобное предположение. Однако резкий поворот заставляет забыть ненадолго о пустяковой обиде и впиться пальцами в сидение так сильно, что ногти белеют, увязая в мягкой ткани. — Так что ты спросить хотел? — поворачивается к нему Мин на мгновение, а после снова возвращается к лицезрению монотонно серой дороге. Смотреть неотрывно на Чимина очень хочется, но слишком опасно отвлекаться надолго, поэтому Юнги довольствуется мимолётными переглядками, получая за это лёгкие полуулыбки от бессовестного мальчишки. — Это можно считать свиданием? — лукаво тянет Чимин, пытаясь выглядеть крутым, но выходит как всегда, и вскоре маленькие ладошки накрывают покрасневшие щёки. — Опять… Юнги смеётся в голос и уверяет его, что это чрезвычайно мило. — Да, давай считать, что это свидание, — и он клянётся, что слышал счастливый писк справа от себя. Машина медленно тормозит на пустой парковке, Юнги выжимает педаль тормоза, проворачивает руль и облегчённо откидывает голову назад. Высветленные прядки упали на глаза, мешая обзору, поэтому парень легонько трясёт головой, поправляя причёску. — Приехали, — озвучивает его мысли Чимин, и Мин ему благодарен, потому как говорить что-либо не хотелось совершенно. Хочется остаться в машине, опустить спинку кресла, накрыться тёплой кофтой, которую Юнги взял для Чимина, на случай если тот замерзнёт в своей водолазке, и уснуть, а проснуться только в своей чистой квартире и желательно с одним темноволосым мальчишкой под боком, но это уже неважно. Дверка открывается настежь, и Мину вдвое больше хочется остаться в машине, потому что прохладный ветер с моря дует так, что никакая ветровка не спасла бы. — Идём уже, — заглядывает в окошко со стороны водителя Чимин, и Юнги со стоном выползает наружу. — Ты посмотри только! Море правда как на фотографии. Откуда в этом парне столько энергии? Его энтузиазму и воодушевлённости нет конца и края, он слишком активный и шумный. Возможно, в здравом уме и без метки на ключице, Юнги бы не смог в такого влюбиться, хотя, сердце подсказывает, что дело вовсе не в идиотских буквах. Что-то есть в нём такое, из-за чего ладошки неимоверно сводит, и улыбка совсем глупая появляется. Они идут совсем рядом, рука об руку, к спокойному голубому морю вдали. Безлюдный длинный пляж песчаной полосой тянется в бесконечность, теряясь в хрустальных волнах. Ветер расчёсывает волосы ледяным гребнем, заставляя парней ёжиться от холода, забирается под одежду и пускает по белоснежной коже мурашки. Юнги обнимает себя за плечи и смотрит на младшего, который со стоящими в глазах слезами осматривает место. Вероятно, он безумно скучал, Мин даже не отвлекает его своей только что придуманной очень остроумной шуткой, а просто молча наблюдает. Он обходит Чимина и протягивает холодные ладошки вперёд, цепляясь за тонкую ткань водолазки и скрепляя руки в замок на его талии. Хочется быть ещё ближе. — Не грусти, — хрипит Юнги ему на ухо, голос от холода стал точно другим, но младшему даже нравится. — Я не грущу, хён, — мягко улыбается Чимин, и чуть откидывает голову назад. — Скажи, тебя не смущает, что с тобой именно я? Ну, я имею ввиду, что ты выбрал меня, а не того парня. Мне так сложно поверить сейчас в реальность, я всё думаю, что сплю, и руки уже все в синяках от щипаний. Я ведь не твой соулмейт, и даже не самый красивый… просто не понимаю, как так вышло, что я здесь сейчас с тобой? Мне кажется, когда этот сон закончится, я проснусь в своей квартире совсем один с мокрой от слёз подушкой и пустотой внутри. Ты мне правда нравишься, так сильно нравишься, — он выдыхает громко. — Это сложно объяснить, не знаю, чувствуешь ли ты то же, но мне безумно страшно представить свою жизнь без Шуги-хёна. Ты ведь не исчезнешь, если я протяну руку навстречу? — Глупый, — тихо шепчет Юнги, — я люблю тебя. Короткие пальчики крепко сжимают сцепленные руки, и, кажется, даже плечи подрагивать начали от немых рыданий. — Только не плачь, — трётся носом старший о чужую щёку, — я теряюсь, когда вижу слёзы на твоём лице. Чимин только мычит сдавленно и слишком часто шмыгает носом, пытаясь не расплакаться. Он запрокидывает голову назад, рассматривая небо очень уж подробно, и быстро смаргивает слёзы. Они стоят ещё так пару минут, слушая, как волны текуче сползают с песчаного берега. Пытаясь сдержать рыдания, Чимин дрожит мелко и кожицу на пальцах ногтями корябает. Его распирают эмоции, которые прочитать даже не получается, словно всего и по чуть-чуть намешали, заставляя давиться слезами, мысленно взывать о помощи. Юнги большими пальцами оглаживает ладошки младшего, пытается успокоить и дать понять, что всё теперь хорошо, однако тот от подобных действий сжимается весь. — Чимин-а, ну, ты чего? — мягко спрашивает Юнги. — Не обращай внимания, — выходит слишком тихо. — Эмоции, хён. Я не могу это контролировать. — В смысле? — не понимает Мин. — Я впервые в жизни услышал признание в свой адрес. Он лицо прячет на плече у старшего и обнимает сильнее, будто боится, что хён сейчас растворится в воздухе и исчезнет подобно морской пене. — Эй, ты ведь рад? — шутит Юнги, тыкая пальцами Чимина в бок. — Щекотно! — громко кричит тот, срываясь на короткий смех. — Прекрати! Он извивается, пытаясь улизнуть от ловких рук Юнги, и смеётся сначала тихо. Однако смех этот перерастает в громкий и искренний, ладошки упираются старшему в грудь, призывая остановиться, потому что щёки устали уже от широкой улыбки, и сил смеяться больше нет. — Кто последний, тот дурак! — выкрикивает Чимин во весь голос и, вырываясь из крепкой хватки старшего, стремглав бежит к морю. «Ребёнок», — проносится в голове у Мина, перед тем как он срывается на сумасшедший бег. Песок разлетается крупными брызгами под ногами, попадает в ботинки, неприятно закатываясь под стопу, но никто не останавливается. Какой-то дикий азарт захватил Юнги целиком при виде удаляющейся спины младшего. Он перебирает ногами так быстро, что на пару мгновений перестаёт дышать, полностью сосредотачиваясь на единственной цели: прийти раньше Чимина, — и к воде подбегает одновременно с ним. Мин пытается тормозить, размахивая руками в воздухе, но вот уже тряпочными кедами шлёпает по воде, ругается громко чересчур и выскакивает на берег, уворачиваясь от цепких рук Чимина, что по колено влетает в море, не успев остановиться. — Не смешно, — отчаянно вопит Пак, выбираясь обратно. Он, стуча зубами, ненавистно оглядывает заливающегося смехом Юнги, пока мокрые пятна расползаются по светлой материи джинсов. Чимин переступает пару раз с ноги на ногу и чувствует, как хлюпает неприятно в кроссовках. Ему уже кажется, что простуды не избежать, однако кое-что не учитывалось. — У меня есть сменка в машине, — Юнги не может остановиться, он смеётся лишь сильнее, когда младший обиженно сопит и обнимает себя за плечи весь такой мокрый и продрогший. — Это не могло не произойти. Слишком очевидно, ты ведь Пак Чимин. От этих слов парень пыхтит ещё громче, он разворачивается на пятках и ускоренно шагает в противоположную от Юнги сторону, нервно пиная встречающиеся на его пути камушки с ветками. — Погоди, — кричит вдогонку ему Мин. — Ты куда? — В машину, — не оборачиваясь, бросает Чимин, рваным движением одёргивая подол водолазки. Вот только не видел Юнги лёгкой улыбки на его лице. «Эй, хён, а ты знал? У меня нет никаких бабочек в животе. Я пересмотрел сотню фильмов, и все они о предназначенных. Да, у меня нет бабочек в животе, когда я смотрю на тебя… у меня рой пчёл, которые жалят, пуская яд по телу. Я не могу дышать, если ты рядом. Хотя, вероятно, это слишком громкие слова. Я не могу нормально дышать. Я улыбаюсь, когда не хочу этого делать, когда кожу на запястьях под вязаным свитером саднит ощутимо, а сердце сдавливает невидимыми тисками, однако я смеюсь. Смеюсь из-за тебя. Я бы мог жить твоим запахом только, если бы это было возможно. Запахом волос, кожи, пальцев (вероятно глупо, зато правдиво). Вернись на пару недель назад, и я скажу, что это совершенно точно, определённо нездоровое сумасшествие — болезнь. Сегодня же я отвечу самому себе, что это твоё имя. Эй, хён, а ты знал? Знал о моих постоянных депрессиях? О том, что я плачу по ночам, вспоминая прошлое, которое теперь не вернуть. Я не верю просто. Ты должен знать о моей сломленной душе, но я продолжаю лгать. Моё сердце было разодрано, и лохмотья свисали большими кусками, однако ты коснулся его. Зачем? Я ведь никогда не сплю ночами, размышляя о своей бестолковой жизни. Почему? Почему ты сказал, что любишь меня? Знаешь ли ты о моём постоянном страхе потерять тебя? Ты ведь не обязан знать о моей потребности в твоей любви. У меня нет никаких бабочек в животе. Как нет и твоего имени на коже. Однако я люблю тебя». Юнги тихонько стучит в окно лобового стекла, а после приоткрывает дверь, просовывая нос внутрь. — Ты закончил? — спрашивает он осторожно. — Мне можно сесть? Здесь холодно. — Минутку! — пищит Чимин, прикрывая голые ноги мокрыми штанами. — Ещё чуть-чуть. На что старший только смеётся, когда отворачивается от машины, носками кед утопая в песке. В голове кружится сотня мыслей, и ни одной не о Чимине. Любовь ведь никогда не входила в его планы. Никогда. Но в тот день он не мог оторвать глаз. Чимин улыбался скромно, пальчиками держась за подол футболки. И, о боже, эта ангельская улыбка. Возможно, не в один день, и не в два, даже не за неделю, как это бывает в дешёвых романах, но он заставил Юнги верить в то, что любовь на самом деле существует. Между предназначенными. И не в метках совсем дело. Она на самом деле есть. «И я поверил ему». Однако любовь по-прежнему не входила в его планы. Парень с наслаждением падает в мягкое кресло, поправляет зеркало заднего вида и обращает свой взгляд на немного порозовевшего мальчишку. — Домой? — спрашивает Юнги. — Давай ещё посидим здесь и поедем. — Как скажешь. Мягкие тени падают на лицо младшего, обрамляя нежные черты лица. Юнги с упоением наблюдает за ним, за его улыбкой и за зачарованным слегка грустным взглядом. Последние пару дней Чимин чувствовал себя невероятно счастливым. Но ощущение этого счастья всегда являлось с оттенком грусти. — Скучаешь? И Чимину кажется, что он уже слышал этот вопрос сегодня. — По морю? — По другу. Люди уходят. Они должны уходить. Однако Чимин потерял самое дорогое — надежду. — Безумно. Обрывки воспоминаний режут изо дня в день, выматывая и терзая. Они стирают кровь на карте, и Чимин теряется, потому как собственный лабиринт становится слишком сложным. Попадая два раза в один и тот же тупик, он отворачивается и опускает руки, накрывая плотной скатертью кукольный домик, где главный персонаж — он сам. Именно в этот момент всё уходит безвозвратно. Но, чёрт возьми, каждому иногда хочется протянуть руку и удержать прошлое. — Хён? — еле слышимый вопрос теряется в вязкой тишине. — Да? — Я так часто думаю о нём. Слова словно пули. Они проходятся рикошетом по внутренностям, особо остервенелыми ударами вдалбливаясь в грудь. Юнги не решается долго. — О ком? Сердце пропускает пару ударов и снова заходится в бешеном ритме, когда звучит вполне ожидаемый ответ. — О Тэхёне. Руки трясутся у обоих. Только Чимин не подозревает даже, что Юнги кроет в два раза сильнее, он ладошки между ногами зажимает и к окну отворачивается, прикусывая губу до крови. — Всякий раз, закрывая глаза, я думаю о нём. Мои мысли возвращаются в прошлое настолько часто, что, кажется, скоро я увязну в нём, не в силах выбраться, — он медленно выдыхает, прежде чем снова продолжить. — Знаешь, каждую ночь на этой неделе я мечтал о нём. Грустно думать, что Тэ ушёл навсегда, ведь я надеялся, он останется со мной ещё долго. Чимин прервался, когда первые слезинки покатились по щекам, и рукава миновской толстовки быстро впитали в себя солёную влагу. — Я плакал, — надрываясь, пытается выговорить Пак, — я пытался убить себя пару раз, хён, обнимал себя за плечи и повторял, что больше не могу так продолжать, но, когда бы я ни хотел покончить с этим и сдаться, он всегда был на моей стороне. И я так скучаю. Скучаю по нему как сумасшедший, как ребенок, который потерял себя. Маленькие ладошки закрывают лицо, и Юнги может слышать, как сильно колотит Чимина, насколько сильно ему плохо, потому что плачет он навзрыд. Хочется обнять и успокоить, однако нельзя давать слабину. Ведь Мин сидит, отвернувшись от всего мира, и слёзы стекают по его бледным щекам, срываясь с острого подбородка вниз, капля за каплей. — Даже звёзды на небе, — Чимин хочет продолжать, но с голосом твориться что-то неясное. — Звёзды похожи на него. Тэхён так часто говорил, что после смерти хотел бы светить на небе как они, быть тем, кто излучает холод и тепло одновременно. Где ты? Тэхён-а? Я уверен, что ты машешь мне оттуда, ругаешь за то, что снова плачу, но я не вижу тебя. Болезненные воспоминания всплывают перед его глазами, напоминая о хороших днях вновь. Чимин опускает голову на колени, хватаясь за каштановые волосы и с силой оттягивая их у корней. Он заходится в неконтролируемых рыданиях, и Юнги больно от этого. Колющие ощущения убивают его, выжигают изнутри до мелких угольков. — Хён? Я даже нашёл песню, которая заставляет меня думать о нём. Я ненормальный, правда? Так хочется перестать страдать, но я ставлю эту песню на повтор каждый божий день, — сил говорить уже нет, и он продолжает шёпотом. — Пока не засну, пока не станет настолько пусто внутри, что становится всё равно. Он ведь любил музыку. Всё говорил о своём соулмейте, у которого забытое пианино стоит в пыли. Я старался быть хорошим другом, но так и не сделал ничего. Он ведь не зол на меня? А? Хён? Воспоминания поднимаются клубами пара из уже давно покинутого небытия и на некоторое время мутят рассудок, заставляя оборачиваться в поисках знакомых улыбок, прислушиваться к звонким голосам около памятных мест, жить прошлым, когда только-только удалось построить свой первый кирпичный домик, и ощутить иллюзию счастья. Юнги достаёт сигарету. Плотный дым заполняет лёгкие фальшивым теплом, усмиряя взбушевавшиеся эмоции. В солёном воздухе растворяются ядовитые струйки. «Пожалуй, я слишком долго жил им». Юнги прикрывает глаза… И отпускает его.

***

К дому Чимина они подъезжают в тишине. Юнги стыдно, и его мучает вина, однако отступать слишком поздно. Слова любви были сказаны, а остальное пока неважно. — Уверен, что возвращаешься? — тоска уже сейчас проскальзывает в его охрипшем голосе. — Да, — Чимин опускает голову и медленно расстёгивает ремень безопасности. — Мне нужно домой, я не хочу причинять тебе неудобства. Однако в голове совершенно другие мысли. Абсолютно противоположные. — Справишься там один? — чуть слышно спрашивает Юнги, сильно сжимая пальцы на руле. — Надеюсь, — улыбка на лице Пака была доброй, но слишком неестественной. Он наклоняется ближе к Юнги, пальчиками захватывая острый подбородок, и оставляет тёплый поцелуй на тонких губах. — Всё будет хорошо, хён, обещаю. Чимин отворачивается, чтобы открыть дверь и выйти быстрее, пока чувства полностью завладели им. Однако чужая рука хватает за запястье в последний момент, затягивая обратно в салон автомобиля. Юнги останавливает свой взгляд на его пальцах, острых ключицах, растрепанных волосах и пухлых губах, чтобы запомнить и впитать каждую черту, каждую малейшую деталь. А потом он будет воспроизводить этот образ в голове, вырисовывая в воображаемом блокноте и комкая несколько листов сразу, потому что мимика и хрупкое тело не передаются с помощью мягкого карандаша. — Чимин, — серьёзный голос пугает даже. — Останешься со мной? Ты не причиняешь мне неудобства. Пожалуйста. Поехали к нам домой. — Хён… — хнычет растроганный Чимин, — ты правда этого хочешь? — Конечно, — тонкие пальцы путаются в каштановых волосах и взъерошивают их. — Иди, собирай вещи на первую неделю, а я пока съезжу за продуктами. Встречаемся здесь же через двадцать минут. Идёт? - Идёт!

***

Чимин радостно сбегает по ступенькам вниз, напевая какую-то незатейливую мелодию себе под нос. На спине небольшой рюкзак, и вещи внутри него бьются о дно каждый раз, когда парень пропускает ступень, жестко приземляясь на пятки. Его ничуть не огорчает тот факт, что собрался он немного раньше, и теперь придётся ждать Юнги минут десять на улице. Дверь подъезда скрипнула, выпуская воодушевлённого юношу наружу, и тот проносится маленьким ураганчиком, устремляясь к обочине дороги. — Эй, — окликают сзади. — Пак Чимин, куда это ты так торопишься? Голова вжимается в плечи, и кровь стынет в жилах, потому что голос слишком насмешливый, слишком знакомый. Чимин оборачивается медленно и встречается с разъярённым взглядом Хосока. Он стоял в паре метров от него и улыбался так, что дыхание сбивалось к чертям. Сердце колотится неимоверно быстро, когда Чон протягивает руку и пальчиком манит, будто непослушную собачонку. Пак хватает телефон в кармане, надеясь дозвониться до Юнги, однако его дрожащие руки с силой выдёргивают из карманов толстовки, пережимая запястья сильно. Телефон летит на асфальт, туда же секундой позже падает и Чимин коленками, разбивая их в кровь. — Больно, — плачет он, умоляя остановиться. — Мне тоже было больно, — шипит Хосок ему на ухо и оттягивает за волосы. — Я думал, что ты послушный мальчик, а ты оказался шлюхой продажной, так ведь? Пак Чимина одурачил преподаватель. Тебе самому не смешно? Ты настолько жалок. Ты просто немеченый. Хосок толкает его на асфальт, наблюдая, как Пак плачет и сжимает стёртую до крови ладонь. Соулмейт? Ему смешно на самом деле от этих предназначений. В сердце поселилась обида, которая становилась только сильнее, когда Чимина не было в университете, когда Хосок приходил к его дому каждый день в надежде на ложные подозрения, и чаша была переполнена, когда его соулмейт трепетно касался не его губ. Где-то в груди, где-то между рёбер скручивает и ломает, выворачивая все внутренности. — Поднимайся, — кричит он громко, — поднимайся, я сказал! Чимин встаёт на одно колено. Затем на другое. Пытается подняться и руки крестом выставляет у груди, но получает удар в лицо. Он снова падает. Камешек на дороге царапает лицо вдоль по всей щеке, и он сплёвывает кровь, надеясь, что зубы остались целыми. — Этот Шуга, — продолжает Хосок, ногой пиная ослабшее тельце. — Кто он такой? Это я твой соулмейт, слышишь? Какая же ты скотина, Чимин. Поднимайся! Всё по той же схеме. Одна нога. За ней другая. Вот Пак уже стоит на ногах, слегка покачиваясь, смотрит на ядовитую усмешку напротив. А ведь правда. Он на самом деле никчёмный, ничего не стоит. И ему бы сдохнуть на самом деле. Только что-то не даёт, тянет обратно. Чимин ведь сотню раз резал себя в надежде закрыть глаза и больше не просыпаться никогда, но каждый раз трусил, с отвращением отбрасывал лезвия и плакал. — Я люблю его, — хрипит еле слышно, и за это получает очередной удар. Потеряв равновесие, Чимин падает вырытую собой же яму душевных травм из осколков разбитых надежд, приземляясь и разрезая свою же душу. Мысли о Юнги, которые как обезболивающие, больше не помогают. Помогает только удар в рёбра. Хосок смеётся и продолжает втаптывать его в грязь, надеясь, что когда-нибудь Пак поймёт, что он лишь очередное пятно, которое без труда можно вытереть тряпкой. Но Чимин знает: его ничем не выявить — оно глубоко засело в лёгких, и от этого осознания Хосок бьёт его сильней. Телефон на асфальте, что мигает разбитым экраном, оповещает о сообщении:

7:26PM «Чимин-а, прости, появились срочные дела. Доберёшься до дома сам?»