война против всех

День вступления в Братство стал для Зсасза переломным. После учебы он прогуливался по двору школы с чувством полного обновления, в то время как все шло своим чередом. Джим с новой силой продолжал изводить себя на поле: чемпионат не за горами. Камио и Челси, скорее всего, проводили учебные часы где-нибудь в кафешке или кино. Девочки из группы поддержки сгрудились в кучу, сплетничая о чем-то своем. Стайка медалистов в тени деревьев были поглощены тестами по матану. Очередной неудачник попался в лапы задир. Крутые ребята курили на стоянке и излишне громко беседовали. Зсасз остановился. Неужели? Двое, заходясь от смеха, перекидывали до боли знакомый портфель, из которого периодически сыпались тетрадки, канцелярия, какие-то мелочи… Кобблпот мученически метался туда-сюда между ними, пытаясь выхватить свою вещь. Безрезультатность его действий ужасно веселила обидчиков. Раззадорившись, они умудрялись даже отвешивать удары и пинки, стоило Освальду оказаться слишком близко. В следующую секунду взору Виктора предстала прекрасная картина: Кобблпот очередной раз дернулся за портфелем и собирался подпрыгнуть, но споткнулся на ровном месте. Запутался, кажется, в собственных ногах. Он шумно грохнулся, пропахав землю животом и клювом. Обидчики тут же взорвались хохотом, не в состоянии больше продолжать игру «в собачку»: — Сначала научись летать, потом выпендривайся, Пингвин! Кажется, оба раньше времени решили, что он беззащитен. — Черт, не успел отвернуться — уже отбивают. В прямом смысле, вот это каламбур! — Зсасз, как обычно, острил только для себя. Заслышав голос постороннего, двое недовольно развернулись. Освальд поднял запуганный взгляд, и крыша Виктора получила свою команду «старт». Резкое ощущение неправильности заплясало чечеткой в мозгу. — Привет, Птичка! — излишне восхищенно воскликнул он, — Я смотрю, дела у тебя как обычно. Смертельно запуганный Кобблпот не ответил, но был совсем не против внезапного вмешательства. Когда Виктор присоединился, пыл обидчиков перекинулся и на него, а издевательства превратились в мордобой на четверых. Зсасз бил, куда попало, вкладывая в каждый удар всю дурь, имеющуюся в немалых количествах. В этот момент он больше был похож на скорее на безмозглого сторожевого пса, натравленного на непутевого вора. Кобблпот, словно раненый пехотинец, ползал по траве на локтях, не всегда удачно уворачиваясь от ударов и собирал свои драгоценные вещички, которые были поводом для этой кучи-малы. Потасовка вышла недолгой, но результативной: Виктор не был уверен, удалось ли ему переломать ребра коротышке, но напарник, с трудом переставляя ноги, утаскивал его на себе. Освальд же, только почувствовав, что опасность миновала и в ближайшие часа три новых тумаков не прогнозируется, резко осмелел и принял до того напыщенный вид, будто бы сам только что расправился с двадцатью спецназовцами. — И только посмейте еще раз сунуться! — крикнул он вслед, угрожающе помахивая кулаком в воздухе, — мало не покажется! Зсасз прыснул со смеху. Он сам обзавелся фингалом под глазом, гематомами где-то на боках и жуткой болью в руке. Но главное — Кобблпотом, разом позабывшим все обиды. — Спасибо, Виктор. — К вашим услугам, босс. — он шутливо отдал честь, даже не догадываясь, насколько попал в точку. Приходить в себя решили в доме Зсасза, потому что «мама никогда не поверит, что так можно упасть с лестницы!». Действительно: перепачканная землей одежда, разбитые колени, дыра на рукаве рубашки — все это мало походило на несчастный случай. Пока Виктор копался в поисках аптечки, Кобблпот вывалил на пол свои пожитки, и, недосчитавшись каких-то мелочей, жаловался на несправедливость мира. — Да нужны они тебе. — присев рядом, Зсасз взъерошил чёрную шевелюру, на пол посыпались травинки. Он закатал рукава и с готовностью профессионального врача развернул свежий бинт: — Показывай, где болит. — Чтобы ты сделал еще хуже? — обеспокоенный Освальд ничего показывать не собирался. Ему было не впервой перевязывать разнообразные увечья, и не только себе, но до обратного дело не доходило. Вот и после очередного «давай, снимай» он и запротестовал, заколотив по рукам: — Не надо! Полчаса бессмысленного сопротивления — и Кобблпот все же стащил рубашку, нехотя обнажая разукрашенное тело. Оглядывая свежие и почти зажившие синяки, Зсасз не мог отделаться от мысли, что его Птичке успели всыпать уже не раз. Впервые в жизни побои на другом человеке не вызвали воодушевления. — Я ревную. — Чего? — в недоумении переспрашивает Освальд, морщась от боли, — Ай, осторожнее! — Ревную, говорю. Не нравится, что тебя бьет кто-то еще. — поясняет Виктор с серьезным лицом. Под предлогом проверки целостности ребер он касается ушибов и старается не вспоминать, что именно Кобблпот, воображаемый таким же полуголым, неизменно являлся причиной стояка последние месяцы. И что эта причина сейчас сидит в опасной близости и вздыхает так, что хочется перегрызть ему глотку и измазать рожу в его крови. Не думать получается паршиво. Да и долго держаться тоже не выходит. Птичка трясется в руках, как осиновый лист, загнанно цепляется холодными пальцами. Его страх бьет по мозгам эффективнее любого алкоголя. Чертовы шорты наконец оказываются на полу, и Зсасз накрывает руками острые колени, проводит по бедрам. Адекватно соображать становится до жути тяжело. — Ну, вроде бы, ты целый. Целее, чем я себе представлял. Кожа Кобблпота — без единого шрама, гладкая, как фарфор. Порой кажется, что он держится не на костях и мышцах, а на проволочном каркасе, как это бывает у кукольных мальчиков. Такие еще жалостливо смотрят с полок магазина своими ненастоящими глазами, и можно без сожаления отвалить кучу денег, потому что он должен быть твоим. Забираешь мальчика в коробке с надписью: «Осторожно, бьется!», а потом ревностно оберегаешь, чтобы ничего страшного не произошло. Со временем никто не замечает, как хозяин и собственность меняются местами. Но это, конечно, глупости. На проверку кости — те, до которых удается дотянуться — оказываются на месте, ни намека на шарниры. Если сжать их слишком сильно, Освальд жалобно захнычет. Фарфоровые мальчики не испытывают боли, а он стонет, даже если слегка задеть. Зсасз давит нарочно, медленно умирая от восторга. У него вот никогда не было кукол, а дурацкие предупреждающие надписи на коробках вызывали желание ударить сильнее. — Что ты делаешь? — взволнованно задыхается Птичка, хотя прекрасно знает ответ. — Лезу к тебе в трусы. — честно заявляет Виктор. Кобблпот, будто резко опомнившись, начинает медленно отползать, стекая на край матраса. — Куда собрался? — Зсасз притворно удивляется и подтягивает его обратно за ноги. Отпустить сейчас — выше человеческих сил, да и погони по всему дому не вызывают воодушевления. Можно подумать, здесь есть где прятаться. Виктор нависает сверху, прижимает беглеца-неудачника грудью, лишая возможности выбраться. Проходится по шее поцелуями, пробует на вкус его ключицы, ненарочно оставляет на плечах красные пятна, похожие скорее на рубцы, чем засосы. Даже усилий не пришлось прилагать, чтобы травмировать его снова. И этого ничтожно, адски мало, потому что кожу хочется терзать, чтобы маленькие хрупкие кости трещали, крошились и скрипели на зубах. Сначала Кобблпот вяло сопротивляется, упираясь ручонками в чужие плечи. «Если бы он действительно был против, — мелькает в мыслях, — визжал бы так, что услышал бы весь Готэм, включая маму, дорогого Джима и нашего глуховатого учителя истории». А потом холодные птичьи пальцы скользят вверх, натыкаясь на шрамы, касаются лысого затылка. Виктор поднимает лицо, и Освальд резко подается вперед всем телом. Поцелуй выходит неловким, но искренним. Кажется, он окончательно путается в своих же желаниях. Ни в чем не уверенный, Кобблпот боится всего на свете, в том числе, как оказывается, реакций собственного тела. Ну надо же, у кукольных мальчиков тоже бывает стояк! Виктора веселит мысль, что это наверняка было откровением не только для него одного. Не прерывая поцелуя, Зсасз перехватывает его за спину и сажает себе на бедра. Подтягивает так близко, что между телами не остается ни миллиметра. В эту секунду кажется, что не существует больше ни других людей, ни школы, ни проблем. Мир сужается до размеров комнаты, все за ее пределами теряет смысл. — Я думал, что навсегда останусь девственником. — тихо признается Освальд и шмыгает раскрасневшимся носом. — Я тоже! — Виктор, коротко издав непонятный довольный звук, продолжает вылизывать его шею. Блуждает руками по лопаткам, играет пальцами с выступающими позвонками, остервенело гладит и сжимает крепче спину, как заведённый. Член сквозь два слоя одежды упирается прямо Кобблпоту в зад, Зсасз резко вздергивает бедрами, и каждая клетка тела содрогается и пульсирует. Он трется, на выдохе выстанывает что-то невнятное. Кобблпот аккуратно обвивает шею руками, и инстинктивно выгибается в спине, двигаясь навстречу. Он, конечно, не понимает, насколько развратно ведет себя сейчас. Мама бы не одобрила. Ночь длится вечность. Виктор тогда фиксирует в мозгу факт существования вещей, доставляющих не меньше удовольствия, чем рубцевание окружающих и себя. Просто Птичке не нужен нож, чтобы Зсасз терял рассудок.

***

Следующим утром Виктора разбудил не прозаичный завтрак в постель, а истошный вопль и собственные джинсы, прилетевшие в лицо. — Мне конец! Ты слышишь, вставай! — Кобблпот прыгал по комнате с одной ногой в штанине, застегивал рубашку и трезвонил покруче всякого будильника. Этот голос вынуждал просыпаться и функционировать, даже когда сил совсем не было. — Вот как я объясню маме, где был всю ночь? Превозмогая лень, Виктор разлепил глаза и принял вертикальное положение. Честно признаться, по этим истерикам успеваешь соскучиться. Отличный заряд бодрости на весь день. — У меня рука отваливается. Маме скажешь, что я был при смерти, а тебе совесть не позволила бросить друга в беде, — зевая, он отбрасывает джинсы в сторону, — не угадал! Придётся достать новые, эти-то я запачкал. В кабинете врач осматривал руку и ворчал, что стоило прийти сразу. Диагностировал вывих и наложил на опухшую кисть повязку. — Он упал. — смущенно вставил Освальд, как бы оправдываясь и извиняясь одновременно. Терапевт лишь в недоумении поднял бровь: синяки с потрохами выдавали поднаготную подобных падений. С перебинтованной рукой пришлось ходить еще две недели, но Виктор ни разу не пожалел, что не заявился ко врачу раньше.