Волчья стая

      Гарри проснулся и потянулся в постели. Тело приятно ныло после проведенной ночи и молодой человек улыбнулся воспоминаниям. Стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взглядом сразу же появлялось раскрасневшееся лицо Гермионы, когда она, прикусив губу старалась сдержать стон…Гермиона. Его лучшая подруга, самая верная и преданная. И теперь его любовница. Гарри не хотел, чтобы она пополняла список его трофеев, но… Всегда было это «но». Гарри усмехнулся, нашел очки на прикроватной тумбочке и сел в кровати.       Гермиона, разумеется, уже встала. Он не помнил, как и когда она выскользнула из постели. Заставив себя встать и натянуть джинсы и теплый свитер поверх футболки, Гарри прошел на кухню. Там Гермионы не оказалось, и промелькнула предательская мысль — неужели она ушла. На столе стояла недопитая чашка с уже остывшим кофе, и Гарри сделал несколько глотков ледяного напитка. После выпитого алкоголя у молодого человека пересохло в горле и постепенно нарастала головная боль. Не та, к которой он уже успел привыкнуть, благодаря Волан де Морту, а намного более…банальная? Гарри накинул на плечи куртку и вышел на улицу.       Гермиона стояла спиной к нему на том самом месте, где меньше двух дней назад он впервые её поцеловал. Вопреки здравому смыслу, на ней было тонкое пальто, клетчатая рубашка и вчерашние джинсы. Волосы беспощадно трепал сильный ветер. На фоне белоснежных сугробов по колено и кружащихся в своем невероятном танце крупных хлопьев снега Гермиона казалась такой хрупкой и беззащитной, что у Гарри от нежности защемило сердце. Нежность… Неожиданно Гарри понял, что он никогда раньше не испытывал этого чувства. С Чжоу была просто юношеская влюбленность, скорее, даже банальный подростковый интерес к противоположному полу. А Джинни — это огонь, искра, вспышка, но не нежность. А вот Гермиона, хрупкая, миниатюрная, с мягкими губами, которые иногда презрительно кривились или упрямо поджимались, c теплыми глазами, которые время от времени метали молнии. Гарри подошел к девушке сзади и обнял, словно закрывая её собой от пронизывающего ветра. — Ты совсем замерзла. Зачем ты вышла на улицу? — тихо спросил Гарри, поцеловав её в висок. — Хотела проветрить мозги, — также тихо ответила Гермиона. От внимания Гарри не укрылось, что она слегка вздрогнула, когда он накрыл её руки своими. Молодой человек развернул девушку к себе и провел тыльной стороной ладони по белой, словно алебастровой щеке. Потом наклонился и нежно поцеловал в губы. Нежно. Так как никогда не было ни с кем до нее. — Пойдем домой? — простая, случайно вылетевшая фраза заставляет задуматься о том, что он сказал то, что действительно чувствует. Дом там, где она. Дом — это Хогвартс, когда она постоянно говорит о том, что надо больше заниматься в этом году. Дом — это Нора, когда она каждый день будит их с Роном. Дом — это площадь Гриммо, когда она ведет беседы с Кикимером, который и в грош её не ставит. Дом — это кособокая палатка, где они с такой страстью отдавались друг другу. Нет, он не любил её. Просто она создавала ощущение комфорта и уюта везде, где бы не мелькнула её кудрявая голова.       Гермиона лишь молча кивнула и покорно вложила свою руку в его ладонь. И поймала себя на мысли, что вот так, держась за руки готова пройти с ним через всю жизнь. Не смотря на то, что ее будоражило, когда Рон пытался обнять её или взять за руку. И не смотря на то, что она любила именно Рона, а не Гарри, и все еще наделялась, что когда все закончится, когда закончится война они будут вместе. Странно было понимать, что когда Рон целовал её, его поцелуи всегда казались ей слишком мокрыми — а губы слишком мягкими. В отличии от губ Гарри, которые оказались на удивление твердыми и в то же время нежными. Так же, как и его руки, которые за эту ночь изучили все её тело. Гермиона искоса посмотрела на друга. И все же, они зашли слишком далеко. Этого не должно было случиться. Больше всего Гермиону пугало то, что она не знала, что делать дальше, как вести себя с лучшим другом.       Молодые люди зашли в палатку и Гарри помог Гермионе раздеться, затем сам сбросил свою куртку и прошел вслед за подругой на кухню. Девушка искала что - то на верхней полке кухонного шкафа, встав на цыпочки и пытаясь достать какую - то коробку. — Тебе помочь? — поинтересовался, в очередной раз подходя к ней со спины и заставляя вздрогнуть. — А? Да, достань кофе, пожалуйста, — попросила девушка, отходя на шаг и пропуская. — Эм, хорошо. Не скажешь, как ты его туда поставила? — Гарри протянул руку и без особых усилий достал алюминиевую банку. — С помощью магии, конечно, — ответила Гермиона и методично стала насыпать растворимый кофе по кружкам, не замечая чуть вскинутой в немом вопросе брови парня.       Молодые люди сели за стол, наслаждаясь вкусом мягких булочек с шоколадом — с помощью заклинания, Гермиона подогрела их, и они снова казались только что испеченными. — Что мы будем делать сегодня? — спросила девушка, глядя на Гарри поверх кружки с дымящимся напитком. — Ммм…попытаемся не умереть от холода, — ответил молодой человек, прожевывая кусочек теста и стараясь разглядеть лицо Гермионы через запотевшие очки. — Знаешь, я тут подумала, — девушка запнулась, неуверенно посмотрев на друга, — и решила, что нам все же стоит наведаться в Годрикову впадину. Но…это будет опасно, очень велик риск, — Гермиона слегка скривила губы и приподняла брови, видя как загорелись глаза Гарри. — О, я даже боялся предложить тебе это! Думал… нет, был уверен, что ты откажешься! — Гарри не находил слов, и соскочив со стула навернул круг по палатке, затем подбежал к Гермионе и звонко чмокнул девушку в щеку. Последняя слегка покраснела и широко раскрыла глаза, не привыкшая к подобным выражениям чувств. — Когда отправляемся? — Гарри заставил себя сесть рядом с ней, преданно глядя на неё возбужденными глазами. — Я не знаю. Думаю на Рождество, может быть, — Гермиона была рада, что он наконец улыбается так, как тогда, когда впервые в жизни поймал снитч. — О, да, как скажешь, отлично! — для того, что бы немного усмирить разыгравшиеся эмоции, Гарри взял кружку обеими руками и сделал большой глоток. Помогло, впрочем, мало. Но во всяком случае, он больше не кружил по палатке, словно умалишенный.       Гермиона ласково улыбнулась, и дотянувшись, потрепала Гарри по волосам. Затем встала, сложила посуду со стола в импровизированную мойку, прошла в смежную комнату, где с ногами забралась в старомодное кресло, взяла книгу и закуталась в плед, погрузившись в чтение.       Гарри прошел вслед за ней, и облокотившись о её ноги сел на пол, предварительно положив сложенное в несколько раз теплое покрывало. Достал из кармана палочку и начал самозабвенно издеваться над керамической чашкой, превращая её то в маленькую канарейку, то в летучую мышь. Впрочем это занятие ему вскоре надоело, и положив голову на колени Гермионы, он стал наблюдать за выражением лица девушки. — Что ты читаешь? — спросил, когда наблюдение за подругой немного наскучило. — Три мушкетера, — отозвалась она, не поднимая головы от книги. — Кажется очень знакомым, но не могу вспомнить, — задумчиво произнес Гарри, пытаясь воскресить детские воспоминания. — Разумеется, — презрительно фыркнула Гермиона, и поспешила объяснить другу свою язвительность, — просто я не понимаю, почему волшебники не позволяют детям читать маггловскую литературу, хотя бы самую популярную. Она учит многому и полезна для общего развития… Впрочем, это конечно только моё мнение, — Гермиона слегка пожала плечами, и снова погрузилась в чтение. Гарри слегка кивнул, и вновь замолчал на несколько минут. — О чем эта книга? — наконец спросил молодой человек, для того, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Она о дружбе, — подумав несколько секунд ответила Гермиона и слегка улыбнулась своим мыслям, — и о любви, конечно. О том, какая она должна быть и какая есть на самом деле. Знаешь, я перечитывала эту книгу несколько раз, и каждый раз нахожу в ней что-то новое. Она словно вдыхает в меня жизнь, когда мне плохо, сложно, или больно. Когда я была маленькой, у меня совсем не было друзей, — девушка снова улыбнулась своим воспоминаниям, и машинально потрепала Гарри по волосам. — А потом, когда я попала в Хогвартс, у меня появились вы с Роном, появились враги вроде Малфоя. И знаешь, почти невольно я сравнивала себя с ними - с четырьмя мушкетерами, которые также как и мы постоянно ввязывались в какие-то авантюры и приключения, бесстрашно, не думая о последствиях. Мне действительно казалось, что между нами есть что - то общее.       Гарри не заметил, как переместился с пола на кресло, втиснувшись в него рядом с ней, и поняв, что поза не слишком удобная, усадил её к себе на колени. Нет, он не хотел этого. Это вышло случайно? Так ведь? Это же Гермиона — верный преданный друг, который удивительно умеет согревать и успокаивать своим размеренным голосом даже тогда, когда самой нужна поддержка. И Гарри пытался убедить себя, что после проведенной ночи их отношения совсем не изменились. А то, что за весь день он не упустил ни одной возможности прикоснуться к ней — так это от безысходности. Ведь рядом нет Джинни, которая возбуждает горячими поцелуями, нет Рона, который заставляет усмехаться какой- то своей очередной глупости, нет даже Малфоя, для того чтобы поругаться хоть с кем-то. Зато есть она. Она, холодная палатка и полбутылки водки. Сомнительное сочетание, но лучше чем ничего. — Почитай мне, — тихо попросил молодой человек, гладя ее спину. — Хорошо, если хочешь, я могу начать сначала, — предложила Гермиона, слегка поворачивая голову и глядя на Гарри. Кажется её совсем не смущало сидеть вот так. Или она очень хорошо скрывала свое смущение. — Нет, продолжай с того момента, на котором остановилась, — улыбнулся парень, устраиваясь поудобнее - по большей части для того, чтобы скрыть от девушки свое просыпающееся возбуждение. Интересно, в какой момент их дружбы он начал возбуждаться от одного прикосновения к её нежной коже? Вчера? Или сегодня? Да нет, намного раньше. Еще тогда, на шестом курсе, когда она безутешно рыдала, увидев, как Рон целует Лаванду после матча по квиддичу. И уже тогда ему хотелось убить друга только за то, что она плакала.       Гарри положил голову девушке на плечо и обнял её, скрестив руки на её плоском животе. — "Г-н де Тревиль был в самом дурном расположении духа. Тем не менее он учтиво принял молодого человека, поклонившегося ему чуть ли не до земли, и с улыбкой выслушал его приветствия. Беарнский акцент юноши напомнил ему молодость и родные края — воспоминания, способные в любом возрасте порадовать человека. Но тут же, подойдя к дверям Приемной и подняв руку как бы в знак того, что он просит разрешения у д’Артаньяна сначала покончить с остальными, а затем уже приступить к беседе с ним, он трижды крикнул, с каждым разом повышая голос так, что в нем прозвучала вся гамма интонаций — от повелительной до гневной: — Атос! Портос! Арамис!       Оба мушкетера, с которыми мы уже успели познакомиться и которым принадлежали два последних имени, сразу же отделились от товарищей и вошли в кабинет, дверь которого захлопнулась за ними, как только они перешагнули порог. Их манера держаться, хотя они и не были вполне спокойны, своей непринужденностью, исполненной одновременно и достоинства и покорности, вызвала восхищение д’Артаньяна, видевшего в этих людях неких полубогов, а в их начальнике — Юпитера-громовержца, готового разразиться громом и молнией.       Когда оба мушкетера вошли и дверь за ними закрылась, когда гул разговоров в приемной, которым вызов мушкетеров послужил, вероятно, новой пищей, опять усилился, когда, наконец, г-н де Тревиль, хмуря брови, три или четыре раза прошелся молча по кабинету мимо Портоса и Арамиса, которые стояли безмолвно, вытянувшись словно на смотру, он внезапно остановился против них и, окинув их с ног до головы гневным взором, произнес: — Известно ли вам, господа, что мне сказал король, и не далее как вчера вечером? Известно ли вам это? — Нет, — после короткого молчания ответствовали оба мушкетера. — Нет, сударь, нам ничего не известно. — Но мы надеемся, что вы окажете нам честь сообщить об этом, — добавил Арамис в высшей степени учтиво и отвесил изящный поклон. — Он сказал мне, что впредь будет подбирать себе мушкетеров из гвардейцев господина кардинала. — Из гвардейцев господина кардинала? Как это так? — воскликнул Портос. — Он пришел к заключению, что его кисленькое винцо требует подбавки доброго вина. Оба мушкетера вспыхнули до ушей. Д’Артаньян не знал, куда ему деваться, и готов был провалиться сквозь землю. — Да, да! — продолжал г-н де Тревиль, все более горячась. — И его величество совершенно прав, ибо, клянусь честью, господа мушкетеры играют жалкую роль при дворе! Господин кардинал вчера вечером за игрой в шахматы соболезнующим тоном, который очень задел меня, принялся рассказывать, что эти проклятые мушкетеры, эти головорезы — он произносил эти слова с особой насмешкой, которая понравилась мне еще меньше, — эти рубаки, добавил он, поглядывая на меня своими глазами дикой кошки, задержались позже разрешенного часа в кабачке на улице Феру. Его гвардейцы, совершавшие обход, — казалось, он расхохочется мне в лицо — были принуждены задержать этих нарушителей ночного покоя. Тысяча чертей! Вы знаете, что это значит? Арестовать мушкетеров! Вы были в этой компании… да, вы, не отпирайтесь, вас опознали, и кардинал назвал ваши имена. Я виноват, я сам виноват, ведь я сам подбираю себе людей. Вот хотя бы вы, Арамис: зачем вы выпросили у меня мушкетерский камзол, когда вам так к лицу была сутана? Ну, а вы, Портос… вам такая роскошная золотая перевязь нужна, должно быть, чтобы повесить на ней соломенную шпагу? А Атос… Я не вижу Атоса. Где он?..*» — негромко читала Гермиона, и Гарри понимал, что она действительно наслаждается этим. Наслаждается тем, что нашла в нем благодарного слушателя. Наслаждается тем, что хоть кто — то разделяет её интересы. И словно действительно переживает за героев, за их жизни, за их чувства и эмоции. И с удивлением для самого себя заметил, что он сам внимательно вслушивается в прочитанные подругой слова, и старается представить себя на месте одного из героев.       А Гермиона читала почти машинально, не вникая в смысл строк, впрочем, она итак знала их почти наизусть. Девушка думала о том, как приятно сидеть вот так, с человеком, которого все эти годы считала только своим другом, не более. Ведь она никогда не воспринимала его как возлюбленного, и тем более любовника. И никогда не представляла себе, как это — оказаться в страстных объятиях Гарри Поттера и почувствовать вкус его губ на своих. Не просто чувствовать его руки на своих плечах, и губы на щеке в приветственном поцелуе, но как его холодные пальцы ласкают горячую кожу груди, бедер… Как обветренные губы проводят дорожку по её шее, покрывшейся мурашками…       Впрочем нет, она представляла. Представляла его, когда её целовал Рон. Представляла себя на месте Джинни, и стискивала зубы в немой ревности, видя как с Гарри заигрывают другие девушки с разных факультетов.       Молодые люди просидели несколько часов, практически не меняя позы и изредка вставляя свои комментарии. Наконец, Гарри скорее почувствовал, чем услышал, что голос Гермионы начал срываться от перенапряжения. — Ты устала, — хрипло проговорил парень куда-то в её макушку, забирая книгу из тонких пальцев. — Совсем немного, — ответила, поворачивая голову и смотря на него широко раскрытыми глазами.       Гарри нежно убрал вьющуюся прядь с лица девушки и положил вторую руку ей на затылок, притягивая к себе и целуя в губы.       Гермиона, словно борясь с собой не отстранилась, но и не ответила на поцелуй. Наконец, чуть отклонившись, она спрятала лицо у него на груди. — Гарри? — голос девушки звучал глухо и хрипло, заглушаемый грубой тканью его свитера. — М? — молодой человек продолжал ласково гладить Гермиону по волосам. — Мы ведь друзья, да? Ничего ведь не изменилось, верно? — голос звучал неуверенно, с какой-то надеждой и…разочарованием? Нет, ему просто послышалось, конечно. — Разумеется, — просто ответил Гарри, — ничего ведь не изменилось, солнышко, — парень заставил Гермиону поднять лицо и посмотреть на него. Карие глаза были полны безмолвной тоски, нежности и теплоты к нему, и в то же время в них сквозил страх - такой чистый, что Гарри в очередной раз удивился, как он мог не замечать этого страха раньше. Страх за него, за Рона, за все, что происходило в магическом мире. Не успев одуматься, обхватил тонкое лицо ладонями и снова прижался к губам девушки. На этот раз она ответила — чуть приоткрыла обветренные губы, и позволила ему протолкнуть язык себе в рот. Гарри хрипло застонал, когда их языки сплелись, она слегка прикусила его нижнюю губу, - не специально, так невинно чисто, что еще больше возбуждало.       Плед полетел на пол, когда Гарри убрал руки с лица Гермионы и сжав её ягодицы крепко прижал к своему паху, так, чтобы она чувствовала - он хочет её. Хочет так, что от возбуждения сводит зубы, хочет так греховно - сладко, как нельзя хотеть лучшую подругу. Также непроизвольно Гермиона слегка пошевелила бедрами, заставляя членом ощущать её горячее естество через грубую ткань джинсов.       Гарри встал с кресла вместе с девушкой, продолжая крепко прижимать её к себе. Медленными осторожными шагами молодой человек дошёл до ближайшей постели, ни на секунду не отрываясь от губ Гермионы, чувствуя, как одной рукой девушка зарывается в его волосы, а второй крепко обнимает за плечи. Бережно, словно драгоценную ношу, Гарри опустил её на кровать и приподнялся на локтях, с неописуемой нежностью разглядывая тонкие черты лица. Пролетела мысль о том, как раньше он не замечал, какой нежной была её кожа. Затем другая, ставшая уже привычной за какие-то два дня - все, что они делают, что ОН делает — неправильно, не вовремя, не так. Мысль, которую он впрочем, сразу же отмел, наклоняясь и целуя Гермиону в шею, оставляя на коже чуть красноватые следы.       Осторожно раздевая её, словно боясь спугнуть, Гарри губами повторял проложенную руками дорожку. От страстных поцелуев, казалось не укрылся ни один участок её кожи. От шеи к ключицам - тонким, хрупким, и когда горячие губы коснулись маленькой ямочки, Гермиона снова выгнулась и страстно застонала, за волосы притягивая его голову ближе к себе. Гарри зарычал, чувствуя, как тугой ком внизу живота грозится взорваться, причиняя одновременно дикую боль и немыслимое удовольствие. Не останавливаясь, расстегнул простой черный лифчик, с благоговением проводя ладонями по нежным вершинкам, и целуя венчающие холмики соски, которые тут же становятся твердыми. Он уделяет внимание каждой груди, целуя, посасывая и покусывая, доводя Гермиону до исступления, заставляя её умолять о большем.       Продолжая целовать небольшую грудь девушки, рывками избавлялся от остальной, такой не нужной одежды. Вот губы молодого человека перешли на плоский живот, спускаясь все ниже, покрывая каждый участок кожи почти невесомыми поцелуями.       Гермиона задыхалась, рваными выдохами выдавливая имя Гарри, не понимая, чего она хочет больше - сильнее раздвинуть ноги, открывая путь для продолжения его сладкой пытки, или же сжать их, лишь бы хоть немного привести дыхание в порядок.       Наконец, Гарри добрался до заветной точки, и глухо застонал, увидев открывшуюся перед ним картину.       Она была влажная. Такая чертовски влажная. Он хотел тонуть в ней. Горячая — особенно сильно почувствовался контраст его ледяных пальцев при соприкосновении с её кожей как раз в том месте, где она хотела его больше всего. И желанной, до охерения желанной в тот момент. Наверное, от того, что была запретным плодом. Да, именно от этого.       Гарри наклонился и наконец сделал то, к чему так стремился — страстно поцеловал ее между ног, толкаясь языком чуть глубже, туда, где сам только вчера проложил дорожку. Крик наслаждения, после которого выгнулась дугой, заставив Гарри придерживать её одной рукой за бедра, а вторую положить поперек живота, удерживая её в одном положении.       Гермиона всхлипывала, то подаваясь бедрами навстречу парню, то стараясь отстраниться от него. — Скажи мне, как тебе нравится?...Только скажи, — исступленно, хрипло спрашивал Гарри, отрываясь на секунду и снова обрушиваясь на неё. Она не могла ответить, не находила в себе сил, чтобы вымолвить хотя бы слово.       Продолжая одной рукой удерживать девушку, второй Гарри начал избавляться от своей одежды. Чертовы джинсы стягивались отвратительно медленно, причиняя ощутимую физическую боль его каменной эрекции.       Движение языком, еще одно, параллельно каждому рывку руки, и вот, наконец Гермиона кончает. Бурно, с криком, и оргазм сотрясает все её тело, заставляя еще ближе придвинуться к Гарри, так, что становится практически нечем дышать.       Он хрипло дышит, и нетерпеливо, рывком, наконец-то избавляется от таких ненужных сейчас джинсов и белья. Поднимается выше и страстно целует девушку, давая ей попробовать собственный вкус. Мельком замечает, что щеки ее горят от смущения и возбуждения, а глаза томно прикрыты. Она хочет, хочет его и ждет. Гарри проводит ледяной ладонью по горячему члену, и хрипло что то выдыхает в приоткрытый рот девушки. — Мне так нужно… Так хочу в тебя, — и снова целует, свободной рукой обхватывает мягкие волосы, легко тянет, запрокидывая ее голову и открывая себе доступ к нежной шее, на которой так возбуждающе пульсирует тонкая голубая жилка. Он целует и чувствует, как головка упирается в горячий, влажный вход между ее ног. Делает одно, едва заметное движение, для того, чтобы войти глубже, и в то же мгновение замечает, как резко замирает Гермиона, становясь скованной и испуганной. — Посмотри на меня… Ну, чего ты? Мы ведь уже делали это, — Гарри покрывает прерывистыми поцелуями все лицо девушки, которая отчаянно мотает головой. Целуя щеки, ощущает соленый вкус — слезы. Сплошным потоком стекают по заостренным от излишней худобы скулам, маленькой лужицей собираясь в углублении ключицы. — Ты плачешь. Я сделал что-то не так? — Гарри слегка отстраняется и пытается посмотреть в лицо Гермионы, но она лишь отворачивается от него, тем не менее, продолжая цепляться за его плечи. Плачет тихо, но так, блин, горько, что Гарри едва сдерживается чтобы не встряхнуть её как следует и не выбить из её очаровательной головы всю дурь, которую она снова себе напридумывала.       Чувствует он себя чертовски глупо, так, как еще никогда, пожалуй. Сидит посреди смятой постели, абсолютно голый ниже пояса, и одетый в три этажа сверху. Не знает что сказать той, которая даже не может объяснить причину своих слез. — Не молчи, слышишь! Только не молчи… — проклял себя за резкий тон, когда охватил ее за плечи и чуть встряхнул. Видит, как безвольно дернулась голова, и водопад волос рассыпался по хрупкой спине.       Она смотрит на него и не понимает, с чего вдруг разревелась. Она ведь была уверена, что скажи она просто, что ей больно, он бы остановился. Да и напряглась она только после того, как почувствовала острую, жгучую боль от проникновения. А потом, сплошной поток слез хлынул из глаз, не давая даже вздохнуть. — Я не могу, Гарри, мне больно…ну после… — робко начала говорить, стараясь не смотреть в изумрудные глаза, полные молчаливого изумления. — Ты могла просто сказать об этом, — молодой человек качает головой и невесело усмехается. Затем прижимает её к груди, что бы успокоить. — Я… я такая дура, Гарри, — говорит, утыкаясь носом куда то в его подмышечную впадину, не обращая внимания на то, что колючая шерсть царапает лицо. — Ну все, все, — Гарри неловко похлопывает девушку по спине, и чуть отстраняет её, только для того чтобы стянуть проклятый свитер и футболку, и снова прижимает её к себе. Проклинает свой чертов стояк, который никак не угомонится и продолжает утыкаться куда-то в худенькое бедро Гермионы.        Успокоилась, и теперь сама не поняла, что на неё нашло. Устроилась удобнее в крепких объятиях. И непонятно зачем говорит, сиплым после рыданий голосом. — Знаешь, а из всех мушкетеров мне больше всего нравился Атос, — и она уверена, что он не ответит. — М? — вопросительное мычание показывает девушке, что она не ошиблась в своих ожиданиях, когда Гарри вдруг сонно произносит, — а хочешь, я буду твоим Атосом?       Гермиона молчит несколько долгих минут, а затем судорожно вздыхая, произносит: — Хочу. Только вот ты — не мой граф, наверное. А я не твоя графиня…**. И ты не прав — все изменилось, и я надеюсь мы сможем справиться с этим наваждением. Все меняется, Гарри, все меняется, — на последнем слоге, словно неведомая сила закрыла воспаленные глаза девушки, и она погрузилась в глубокий, спокойный сон.