Волчья стая

23 декабря 1997г. Баттерстонский лес       Гермиона открыла глаза и потянулась в постели. Вернее, попыталась потянуться, так как тяжелая рука Гарри, лежащая поперек стройного тела не давала ни шанса. Девушка посмотрела на молодого человека, и губы изогнулись в улыбке. Полной печали, но улыбке. Двадцать третье декабря. Время, которое они оставили себе почти закончилось. У них осталось всего два дня на их маленькое счастье. На целую жизнь, которая промелькнула за эти две недели.       Ей нравилось наблюдать, как Гарри спит. Как морщит нос, когда её волосы щекочут его. Нравилось смотреть на изгиб губ, когда он улыбался во сне. Он казался таким беззащитным, когда спал. И казалось, что принадлежит только ей. Это была не любовь, нет. Просто отчаянная необходимость друг в друге. И было совсем не важно, что там, за пределами палатки есть те, кто верит в них. Слепо верят, даже не зная, чем они занимаются. И есть враги, которые почему-то тоже притихли. - Ты проснулась… - сонный голос Гарри и его поцелуй куда-то в висок вывели девушку из задумчивости. Она выгнулась в его руках и крепче прижалась к другу... Любовнику.       Возню заметил спящий до этого на соседней кровати Волк, и поднял лохматую, сонную морду. Повел носом, словно стараясь найти что-то интересное для себя, и, по-видимому ничего не найдя, спрыгнул со своего ложа. В развалку подошел к постели хозяев и без зазрения совести запрыгнул к ним. Лег строго поперек сплетенных друг с другом тел и снова заснул. Ну, или сделал вид, что заснул. - Волк! - возмущению Гарри, который в этот момент самозабвенно целовал девушку не было предела, - Ты избаловала его! - Я? Это ты ему позволяешь! Даже кровать свою отдал! - Конечно отдал! Потому что у меня появился отличный повод спать с тобой! — за свою прямолинейность Гарри получил чувствительный тычок куда-то вбок. Потом аккуратно, стараясь не потревожить щенка, чуть поменял позу. Лег на живот и спрятал лицо в подушку. Перекинул руку через Гермиону, и недовольно пробормотал: - Невоспитанная. Невоспитанный. Блин, Волк! Ты невоспитанное животное! — Гарри даже поднял голову и сурово посмотрел на «невоспитанное животное», которому, кажется было все равно. Волк даже не пошевелился.       Молодой человек снова положил голову, предварительно тяжело вздохнув. - Ты будешь спать? - Гермиона ласково потрепала молодого человека по волосам. - Угу. И ты тоже будешь спать, — голос приглушенный, но девушке показалось, что Гарри смеется. - Нет, не буду. - Будешь. - Неа. - Хочешь, проверим? — Гарри снова поднял голову и хитро посмотрел на подругу. - Конечно, — она улыбнулась. Ему нравилось, когда она так улыбалась. Сонная, растрепанная. А улыбка счастливая, как никогда. И в глазах только радость. Без страха и боли.       Гарри приподнялся на локтях. Чувствуя, что утренняя эрекция дает о себе знать. И как-то стало сразу все равно, что Волку может не понравиться, что его потревожили. - Гарри Джеймс Поттер. Ты не сделаешь этого! Ты не оставишь меня в постели своими…методами! - Гермиона попыталась вырваться из-под тяжелого, нависшего над ней тела. - Ты не сделаешь этого, Гарри! - Сделаю, — он только слегка кивает, и слышит, как недовольно ворчит волчонок, а затем громко фыркает и спрыгивает с кровати. Гермиона извивается под молодым человеком, что-то возмущенно доказывая ему, а он перехватывает её запястья и смеется. - Но я… Я не хочу, Гарри! — кажется, лживое сопротивление теряет свой пыл. И тело выгибается скорее от желания, чем от попыток вырваться. Просто иначе он не может объяснить, для чего она постоянно чуть приподнимает бедра вверх, горячей промежностью касаясь его возбужденной плоти. - Зато я хочу, — делает вид, что не замечает, насколько она влажная. И тянет её руку за тонкое запястье вниз, между их телами, — Ты же чувствуешь, как я тебя хочу, верно? — он шепчет ей на ухо. Хрипло. Чуть прихватывая зубами мочку уха. И она тонет в этом шепоте. И отчаянно краснеет, когда её пальцы опускаются на его член. Ощущает шелковую кожу под пальцами. И когда прямо ей на ухо ложится его приглушенный стон. - Скажи это, Гермиона. - Что? — она тоже хрипит, и снова выгибается навстречу ему. - Скажи, что ты хочешь меня, — он знает, что она хочет. Но ему нравится слышать, как она выдыхает эти слова ему на ухо. - Нет, не скажу… - она стонет, когда он целует её шею - Не скажешь, да? — она мотает головой и пытается сдвинуть ноги, только для того, чтобы чуть облегчить пожар между ними.       Только он не останавливается. С шеи переходит на линию подбородка, страстно целует в губы, и снова опускается ниже. Целует тонкую ключицу, и отпускает её ладонь, ту, что внизу. Для того, чтобы пройтись пальцами по нежным губам и войти в неё одним пальцем. Смотреть, как она мечется. Не хочет проигрывать, но и остановиться тоже не может. И вдруг, резко перекатывается на спину и сажает её верхом. Но не входит, просто смотрит. И знает, что она смущается. Вот так, вся открытая его взгляду. С острыми, возбужденными сосками, которые словно умоляют прикоснуться к ним. С раскинутыми по спине и плечам длинными, кудрявыми волосами. С тонкой струйкой пота, стекающей по её шее, и каплей влаги, которая стекает по внутренней стороне ее бедра и падает на его пах. Она не понимает, насколько прекрасна в такие моменты. Для него - само совершенство. И никто кроме не нужен.       Гарри кладет руку на поясницу и заставляет её потереться о свой член. Каждое прикосновение причиняет сладкую боль, но оно того стоит. Услышать её стон, и потом на выдохе: - Я хочу тебя, — крепость пала, так и не оказав достойного сопротивления. И осажденная получает то, к чему стремилась. Он, завоеватель, обхватывает тонкую талию руками и опускает её на себя. Чувствует, как вокруг сжимаются стенки, как она не хочет выпускать его, когда он чуть приподнимает легкое тело. Надавливает ладонью на затылок и проглатывает её всхлип.       То, что происходит после, перекрывает все мысли, все слова. Длится не более нескольких мгновений, кажется, а может быть и несколько часов. Ни он, ни она не могут сказать точно. Только она с тихим стоном выгибается в его руках и падает на грудь, без сил, а он за несколько сумасшедших движений позволяет, наконец, кончить себе. И кажется, что они в раю. Не могут отдышаться, и даже не пытаются поменять позицию. Она зарывается носом в его шею, не обращая внимания, что поросль волос царапает нежную грудь, а он с наслаждением вдыхает запах. Её запах, который проникает в каждую клетку его тела. - Надо поесть, — не поднимая головы говорит Гермиона, стараясь сделать как можно более равнодушный голос. Что получается у неё из рук вон плохо. - Да, — а он спокоен. Действительно спокоен, наверное, потому что до него еще не дошло, что их время вышло. Почти. - И с Волком погулять. - Иди сама, — он ждет взрыва. Знает, что не отпустит её одну, просто хочет еще раз посмотреть на её раскрасневшееся лицо и горящие глаза. Прежде, чем она снова попытается закрыться от него. - Ах так? — да, вот он. Взрыв. Резко приподнимается и смотрит на него своими огромными глазами. И натыкается на его смеющиеся. Изумрудные радужки кажутся сейчас такими светлыми и чистыми, словно никогда и не были полны ужаса, гнева, презрения. - Да, так. - Ну уж нет, Гарри. Сейчас же ты поднимешь свой ленивый зад и пойдешь на улицу. Ребенку надо гулять, он маленький! - она злится, кажется. И выглядит смешно до ужаса. Абсолютно обнаженная, взъерошенная, словно воробей. - Маленький, говоришь? - Гарри смеется в голос, раздражая еще больше. А «маленький», услышав звук своего имени, снова спрыгнул с постели и в один прыжок оказался рядом с ними. Сидя на полу и виляя хвостом. Интересно, у Гарри тоже такое идиотское выражение лица, когда Гермиона треплет его по волосам? Он от всей души надеялся, что нет.       А Волк млел от удовольствия, когда тонкие пальчики зарылись в мягкую, еще детскую шерсть на лбу. Кажется, это животное никогда не перестанет расти. Потому что «маленький» щенок уже почти достигает пояса Гермионы в холке. А морда по-прежнему по-детски глупая. И огромные глаза, которые периодически меняют цвет, до ужаса наивно и доверчиво смотрят на тех двоих, что стали для него всем миром.       Гарри похлопал ладонью по постели рядом с собой, и волчонок с радостью запрыгнул, заняв любимое место. Гермиона, отчаявшись добиться чего-то от молодого человека, громко фыркнула и снова упала на его грудь. Он рассеянно забросил руку ей на плечи, прижимая к себе. - Знаешь, если ты сделаешь так еще несколько раз, то мы, кажется, никогда не выберемся из этой постели. - Тебе не удобно, да? Больно? — Гермиона подняла голову и обеспокоенно посмотрела на парня. - Нет. Нет, конечно. Но есть еще несколько причин, по которым мы можем не встать с постели, не находишь? — Гарри усмехнулся, и поцеловал девушку в висок. И усмехнулся снова, когда глаза широко распахнулись, а щеки залил яркий румянец. - Ты неисправим, - буркнула Гермиона, снова уткнувшись лицом куда-то в его ключицу. Он покорно согласился. Отчаянно стараясь запечатлеть это мгновение в памяти. Он, удовлетворенный и до глупого счастливый. Она, абсолютно обнаженная, и что-то недовольно говорящая его шее. Волк, который блаженно раскинулся на спине, справедливо полагая, что имеет на это право. Пушок, который удивленно смотрит на эту идиллию своими желтыми глазами, только что вернувшись с охоты… - Надо вставать. - Да, конечно, — она еще несколько секунд оставалась в том же положении, словно разделяя его желание, а затем со вздохом встала. Закуталась в покрывало и пошла в душ, оставив Гарри наедине с Волком. - Пора вставать, парень, — кажется, Волк так не считал, но спрыгнул с кровати вслед за молодым человеком, мешая ему одеваться.       Они вышли на улицу, и щенок сразу побежал в сторону самого далекого от палатки дерева. Гарри уныло поплелся за ним, по пути замечая, что снег по-прежнему примят в некоторых местах, где они с Гермионой играли в снежки, словно дети. Падая на снег, кружась на нем. И вдруг, по голове словно ударили чем-то тяжелым. Двадцать третье декабря. Время почти кончилось. Две недели пролетели, словно один день. Он был счастлив. Она тоже. И даже почти получилось забыть обо всем, кроме этой палатки на отшибе.       Гарри провел ладонями по лицу, и устало опустился на пень, наблюдая за резвящимся Волком. И отчаянно завидуя ему, потому что ему не надо спасать чертову Магическую Британию. Не надо отдавать ту, что так нужна, человеку, который её оставил. Не надо возвращаться к той, что далеко и чьего образа он почти не помнит. Посмел забыть… - Гарри, идем, — тихий голос прорезался сквозь калейдоскоп воспоминаний о том, как они играли в снежки. О том, как боролись в постели и читали книгу. О том, как она готовила завтраки, а он - ужины. Как гуляли с Волком по заснеженному лесу, не боясь ничего. Только потому что их было двое.       Молодой человек послушно встал и пошел к ней. Не в палатку, нет. К ней.       Гермиона уже оделась и привела себя в порядок. Узкие серые джинсы, короткие замшевые сапожки и черный свитер. Такая хрупкая, такая беззащитная. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке и выбившиеся пряди только подчеркивают тонкие черты лица. И белизну кожи. И обветренные губы. Такие сладкие, что отрываться не хочется. - Ты замерзнешь, зайди обратно, - он говорит ей, еще даже не дойдя до палатки. Это называется забота, да? Не беспокойство за чью-то жизнь. Не ответственность за весь мир, что рушится на глазах, а забота. Так вот, как она выглядит.       Гермиона улыбается, и поддавшись порыву выбегает ему навстречу и вешается на шею. Крепко прижимая к себе и целуя в щеку, так же как раньше, до странствий делала миллион раз. И в то же время по другому. А Гарри подхватывает ее и кружит до тех пор, пока она не начинает визжать. И понимает, что так, как сейчас, не будет никогда, наверное. У них есть только остаток сегодняшнего дня и завтра. И будь он проклят, если выпустит хотя бы минуту из оставшегося времени на ветер. Они могут погибнуть в Годриковой впадине. Могут даже не добраться до неё. Или потерять друг друга в любой другой схватке. Но не сегодня. Сегодня они принадлежат только друг другу. - Гарри, я так не хочу, чтобы наступало Рождество - сказала тихо, через несколько часов, лежа в его постели. Целуя нос, губы, щеки. Глотая его судорожные выдохи. - Тсс… Ни слова о печали, - он лихорадочно зарывается длинными пальцами в её волосы, когда её губы целуют его в шею. Она чуть прикусывает кожу, стонет…       Но оба уже знают. Отсчет пошел. У них осталось на счастье двадцать четыре часа.