В бульбуляторе

На следующий день в бар Мамай приехал лишь после полудня, отсыпаясь дома и совсем забыв, что его телефон разрядился. Так что стоило только его ноге переступить порог бара, как его к херам прожгло двумя ненавистными взглядами. — Бля! — вспомнил большой босс о характерах своих работников и уже было собрался уходить, забывая про свой бар от беды подальше, как небо разверзлось и послышалось: — Стоять! — рыкнул Мирон, а Ваня подтвердил это авторитетным кивком. — В кабинет. Мамай тяжело вздохнул и поднял руки. — Я сдаюсь и требую адвоката, — заявил он, направляясь в указанное место. — Без адвоката и слова не скажу. Мирон остановил Ваню рукой, намекая, что сначала поговорит с боссом тэт-а-тэт. — Прежде всего, хочу обратиться к некоему органу за ответом. Какого хуя вчера было? — Мирон решительно надвигался на Мамая, пока не загнал того в угол собственного кабинета. — Вот, когда я тебя брал на работу, почему ты в своём резюме не указал эти свои властные, наступающие нотки деспотичного человека, а сидел и мило улыбался? — упираясь руками в грудь танкующего Мирона, поинтересовался Илья. — Я к такому не был готов. Да и потом, что вот ты начинаешь, ну перебрал, подумаешь, всё же нормально закончилось, нет? Не нормально? Ну не смотри ты на меня так! — Перебрал, значит? Да ты как пьяная свинья приставал к левому мужику. Ты нормальный? Может ты человеку жизнь сломал? Может ему и без того несладко было? От хорошей жизни каждый день в бар не ходят, — Окси зло отмахнулся от рук Мамая. — Лишил нас одного постоянного клиента, бизнесмен ты успешный! Это ещё посетителей мало было, зрители разбежались, как только ты бутылкой, как волшебной палочкой, взмахнул, Хагрид ты! — Так, притормози, — потребовал Илья. — Твой постоянный посетитель сейчас у меня дома отсыпается в чудном виде… ой, — по взгляду Мирона Мамай понял, что не с того начал. — Что ты сказал? — почти беззвучно произнёс Мирон, становясь похож глазами на Раута. Оттого, с какой новой силой начал напирать Окси, Илья на секунду испугался, что его совсем со стеной сравняют. — Воу-воу! — он попытался отдалить от себя Мирона, но не помогло. — Мы вчера ещё выпили, поговорили по душам… ну ладно, мы ужрались в салат и ныли друг другу о несправедливости мира, Боже, если хочешь, можешь сам поехать и проверить его. Он вчера выхлестал три бутылки, ему явно понадобится помощь. — Когда он увидит меня, ему станет ещё хуже, — то ли пожаловался, то ли пообещал Мирон. По его суровому тону трудно было понять. — Поезжай домой и разгребай дерьмо, которое устроил. Но сначала ответь на ещё один вопрос, — Окси прищурился, — что же ты Ване наобещал, а сам сбежал? Он имел в виду лишь то, что Мамай отпускал Рудбоя пораньше и обещал подвезти, но судя по изменившемуся лицу Ильи, тот заподозрил у себя пьяные провалы в памяти, во время которых наговорил лишнего. Илья резко стал серьёзным. — О, Боже, я что… всё-таки вчера его и мы? То-то я не мог найти мамкино обручальное кольцо… не может быть! — Мамай схватился за голову. — Батюшки, надеюсь, Тони не уехал, мне срочно нужна новая доза отпойки. — Так-так… — Мирон сдержанно улыбнулся, предчувствуя власть, — значит, кольцо и Ваня. Он поднял голову и, несмотря на мелкий рост, умудрился посмотреть на Мамая свысока. — Нееетт! — тут же спохватился Илья. — Это ничего не значит! Между нами не один водораздел, а два! И вообще, отойди от меня, а то прижался и не отлипаешь, жутко аж. — Полагаю, если бы на моём месте был Рудбой, тебе не было бы жутко, — Мирон усмехнулся и отошёл. — Слушай, я сделаю вид, что ничего не слышал, но не втягивай Тони в свои попойки. Ты меня понял? — То есть, ты запрещаешь мне с ним общаться? Так что ли? — охуел большой босс. — Если ваше общение сводится только к нажралову, мне вас жаль, — поморщился Янович. — Хватит спаивать человека, бессердечное животное. И послушай ещё кое-что, если по твоей вине он больше не придёт в наш бар, я сделаю с тобой много неприятных вещей, о которых пишут в книгах, но не говорят вслух. Мирон посчитал на этом свою речь исчерпанной и уже было собрался вернуться в зал. В эту секунду, как промысел божий, у Мамая зазвонил телефон, и это был не совсем осознающий этот мир Раут. Илья, принимая вызов, сразу же поставил на громкую связь, чтобы Мирон слышал, насколько безобидно они провели вечер. — Илья, — хриплым да расслабленным голосом начал Тони, — кажется, мы вчера перебрали, и я охуел, когда проснулся в твоей квартире. Один. Ты на работе? — Да, вот не стал тебя будить, оставил записку и уехал. — Мирон не сильно злится? И, надеюсь, он не высказался на мой счёт презрительной тирадой, всё-таки, — Раут запнулся, глубоко вдыхая, — он мне так нравится. Поняв, что подставил человека, Илья тут же судорожно начал обдумывать, как ему быть и всё исправить. — Эмм… Тони, слушай, приезжай как-нибудь в бар и скажи ему об этом, думаю, он будет счастлив, всё-таки этот Лис редко слышит в свою сторону положительные отзывы, больно уж он нагловат. — Нет, — грустно ответил ещё не до конца протрезвевший парень. — Мне теперь стыдно будет в бар соваться. Передай ему просто, что он, ну, клёвый. И приезжай что ли, ты запер меня, выйти не могу. — Да-да, — ответил Илья, — скоро буду. Когда трубки были повешены, и признания прозвучали в этих стенах, Мамай потряс в руках ключи. — Точно не хочешь поехать и поговорить с ним по-мужски? — Поехали, — мрачно отозвался Окси, готовый в этот момент придушить Мамая за вчерашний вечер. Но выгоднее было сначала приехать к месту содержания сцп «скромника и пуськи», а потом уже убивать. — Понимаешь, — вспоминая о Ване и наломанных дровах, начал Илья, — я не могу с тобой поехать, езжай один. Он сунул Мирону в руки ключи и подтолкнул к двери. — Руки, блять! — рыкнул Мирон так, что Мамай оставил попытки его подталкивать в ту же секунду. — Ванечку своего будешь трогать. Кстати, ключи от машины подгони, на трамвае долго. Илья не верил, что это делал, но отдал Мирону всё: ключи, кошелёк, документы, только бы он перестал гавкать и уехал бы уже. Окси, не раздумывая, помчался домой к Мамаю. Он не знал, что собирался сказать явно не готовому к встрече Рауту, но и не был из тех, кому требуется репетировать речь. Светофоры, повороты, перекрёстки, подворотни… И вот Мирон, немного задыхающийся не от предчувствия встречи, а от восьмого, блять, этажа со сломанным лифтом, открыл ключом дверь. Раут словно под дверью ждал, стоило той открыться, как он предстал во всей красе: обнажённый, лишь в одних боксёрах. — Мамай… — начал было он здороваться с хозяином квартиры, как вдруг увидел, что это Мирон. — О, Боже! — Мамай занят, я за него, — Мирон невольно опустил взгляд на грудь Тони, а там и на живот, и далее по всем пунктам программы. Он снова заставлял Раута гореть, но на этот раз в ещё более безвыходном положении. — Я… мне одеться нужно, — всполошился Тони. — Я быстро… — Нет, стой! — Мирон сделал несколько шагов к нему, и когда Раут остановился, их разделял совсем незначительный водораздел. — Слушай, Мамай сказал, ты больше не вернёшься в бар. А как же… традиции? Мирон мягко улыбнулся, стараясь смотреть Тони в глаза, а не ниже. Но при всём богатстве раутовского тела у него плохо получалось не рассматривать парня, так что Тони смутился ещё сильнее. — Это была не традиция, — Рауту не понравилось, как надвигался на него Мирон, и что всего через мгновение он оказался так близко, как никто ранее. — Мне просто нравилось твоё… Ваше общество. — А после того, что я наговорил про нас вчера, про любовников… — Мирон наблюдал, как в этот момент Раут нервно сглотнул, — про всё это, моё общество резко перестало тебе нравиться? — Мне нет, — заверил его Тони, глядя сверху вниз, но при этом чувствуя себя маленькой букашкой под ботинком Мирона. — Меня скорее переполняет неловкость. Как, например, сейчас от того, что между нами чересчур мало места. Я не то, что бы против, но… разве Вы, обративший на меня внимание только вчера, не испытываете от этого неловкость? Отвращение? (деменшен) Ответив «нет», снова «нет» и для закрепления результата подтвердив «нет», Мирон засмеялся. — О чём ты, друже? Я давно забыл, что такое неловкость, а смутить меня труднее, чем Госпожу БоМари, если читал о такой. Так что, придёшь сегодня? — Окси чувствовал взволнованное дыхание парня, но отходить не собирался. — Нет, — Тони был человеком принципов. Если он считал, что-то неправильным, как, например, общение со своим кумиром, который по непонятным причинам терзал его близостью и измывательской манерой говорить о святом для Раута: отношения, секс, он отгораживался… И сейчас он думал, что человек, стоящий перед ним, просто издевался, никак иначе. Другой причины такой внезапной заинтересованности он не видел. Окси перестал улыбаться и посмотрел на Раута серьёзно и вопросительно. Так по-детски влюблённый парень казался ему забавным, и Мирон не ожидал наткнуться на стальной стержень внутри, а то и кое-что похуже, тщательно укрываемое от внешнего мира. Он отошёл, освободив Тони от напряжённой близости. — Если Вы не против, я оденусь. От Раута пахло ванильным гелем для душа и зубной пастой. Он часто моргал, стараясь спрятать внимательный взгляд белых глаз, постоянно опуская голову и стесняясь своих отклонений, шрамов, уродства, которое так долго и изощрённо в него вкладывали. А ещё он всегда бежал от того, что ему нравилось, не имея той спасительной черты -прятаться за шутками и юмором, которая была присуща, например, Ване. Он всегда злился, когда не мог ответить на колкость, и редко контролировал себя в ярости. А ещё он знал, что если Мирон каким-то чудом увлечёт его в отношения, Раут будет до чёртиков жаден в них. Скуп на чужую свободу и постарается присвоить Окси, монополизировать, оградить ото всех. Мирон кивнул и, чтобы не стеснять Тони, да и отвлечься самому, отправился на кухню искать мамаев чай. Через несколько минут тщетных поисков Окси уже начал сомневаться, что бессердечное животное держит дома что-либо, кроме выпивки. Но, наконец, два чудом завалявшихся пакетика были обнаружены, и Мирон обрёл контроль над ситуацией, вдыхая аромат горячего эрл грея. — Раут, — позвал он. Тони показался в дверном проёме уже при параде: ему только бабочки не хватало, чтобы соблюсти ну полный официоз. — Да? — Выпьешь со мной? Прощальный чай, — Мирон кивнул на поджидающую Тони чашку, — хотя тебе, наверно, лучше пива? А я снова как бармен, даже здесь… Мирон усмехнулся этой ситуации и покачал головой. — К чему всё это? — непонимающе покачал головой Раут. — Чай, прощание? Мы даже не друзья, чтобы разворачивать эту банальщину. Тони был уверен, что Мирон его просто стебёт, поэтому работал по принципу: кинь раньше, чем кинут тебя. Мирон внимательно всмотрелся в белые глаза Раута. — Ты отказал мне уже второй раз. Что не так? Старею? Он отставил чай и поднялся, оказываясь с Раутом хоть не на одном уровне, но примерно на равных. — Ты заинтересовал меня вчера. Но, раз хочешь пойти в обраточку, я не вправе мешать, — Окси поднял руки, «сдаваясь», и обошёл Тони. Раут втянул носом воздух: было отчётливо видно, как у него заиграли желваки. Оставаться больше здесь не хотелось, он отчего-то чувствовал себя виноватым. — Извини, — пряча взгляд, сказал Раут и направился к шкафу в прихожей, намереваясь уйти, наконец, и забыть о случившемся. — Подвезти тебя? — сухо спросил Мирон, уже готовый получить третий отказ и объявить этот день абсолютным рекордсменом. Раут скрипнул зубами, понимая, что если не согласится, потратит уйму времени, добираясь до дома, и это грозило опозданием на работу. — Если тебе несложно, — скрепя сердце, ответил он. — Я живу в паре шагов от бара. Окси кивнул и натянул свою куртку, на ходу забирая ключи Мамая со столика Мамая в, стоит напомнить, квартире Мамая. Только уже сидя в машине, когда бежать от ответственности было некуда, он решил подколоть Раута. — Наконец-то ты перестал мне «выкать», — переигрывая с облегчением, сказал он. — Вы о чём? — невинно хлопая своими глазами-колодцами, спросил Тони. Мирон закатил глаза, после чего устремил взгляд на дорогу. Ему не давал покоя этот Раут. Какого хрена он ведёт себя так? Ну ничего, больше в 1703 он не придёт, значит Мирон скоро… Стоп. Найдёт другое заведение? Ну уж нет. — «Виноват или нет я, не важно, мы с тобой сироты, которым провели в интернат интер…». Кстати, — Окси перестал бормотать цитаты из своих произведений и повернулся к Тони, пока горел красный свет, — теперь рисунки с зайчиками и пошлыми розочками не помешают тебе пить кофе, не так ли? Тони нахмурился, ничего не понимая из того, что сказал Мирон. — Мне кофе мешало пить то, что он сделан твоими руками, — Раут отвернулся к окну, понизив голос. — Из-под твоих, я бы даже сказал «Ваших», рук выходят шедевры. — Тогда почему ты?! — Мирон осёкся и вздохнул. Раут выводил его из себя этой нелогичностью. Как можно одновременно обожать и отторгать? Окси постучал пальцами по рулю, но красный свет никак не реагировал на его нетерпение. И тут Мирон, доведя себя до крайности, резко подался навстречу Тони и коснулся его губ в поцелуе. Раут забыл как дышать, охуев. И продолжал охуевать дальше, когда чужие горячие губы раздвинули его, и юркий язык проник в рот, виртуозно хозяйствуя. Мирон целовался пиздато от слова «совсембог», выбивая из головы Тони все мысли, вроде: «это неправильно», «мы не должны», «так с кумирами не поступают». Как бы глупо и банально это не звучало, но Рауту казалось, что губы у Мирона сладкие, он совсем уплыл в романтику, растворяясь в поцелуе, пока в их окно не постучали и вслед за этим не раздалось: — Бля, и тут педики! Суки, хули сосётесь, зелёный свет горит, мразоты. Проезжайте. Вам что, права за вот это вот сосание выдали? Мирон растерянно посмотрел на светофор, потом сделал вид «oh! you!» и, нервно смеясь, уехал со злосчастного перекрёстка. На Раута он не смотрел вплоть до того момента, как они подъехали к бару. Окси припарковался, заглушил мотор и выдохнул. Оказывается, он уже несколько секунд напряжённо задерживал дыхание, как будто вот-вот произойдет взрыв. Тони так и не понял, что его смутило сильнее: поцелуй или странное поведение Мирона на светофоре. Не каждый, будучи застуканным, уносится со смехом в закат. Тем не менее, Рауту было крайне неловко хер знает какой раз за последнее время. Тони потёр лоб: Мирон творил с ним какое-то дерьмо, словно в застоявшуюся жизнь влили окислитель и вся его субординация, все его устои плавились под этим слегка насмешливым, но блядски внимательным взглядом. — Почему мне от тебя крышу сносит? — на полном серьёзе спросил Тони. — Тебе с точки зрения химии или космических связей? — Мирон сдержанно улыбнулся, его уже не лихорадило, как на светофоре, а, раз Тони не убегал, можно было немного успокоиться. — Да, по-моему, тут и так всё ясно. Он опустил взгляд на руки Раута, чувствуя, что, блять, происходит то, чего не должно было случиться с трезво мыслящим человеком. Таким, как Мирон. — Бля, мне не ясно, — Тони нахмурился, разглядывая мужчину на сидении рядом. Он впервые за долгое время выдал своё эмоциональное состояние. — Я нихуя не понимаю. Меня затянуло в чёртов бульбулятор водоворотом неожиданного накала, аж потроха закипели. Я смотрю на тебя и не понимаю, чем ты руководствуешься? Почему, Мирон, ты поцеловал меня? — Надоели твои метания, думал, помогу определиться. — Окси произнёс это медленно, впиваясь каждым словом в Раута, как самой приятной, но острой и страшной стрелой: — Неужели, ты всё ещё не понимаешь, чего хочешь? — Поможешь определиться? Из-за твоей помощи, я полетел, как фанера над Парижем, — недовольно заметил Раут. — Я не такой, как ты, Мирон. Я как раз понимаю, кого и что я хочу, — его голос был стальным, слова чёткими, глаза блестели пугающим хищным блеском. — Это ты не понимаешь, с кем в игры играть вздумал, дай мне волю, — последние слова он цедил сквозь зубы, — я бы тебя запер где-нибудь на краю света, посадил на цепь, присвоил бы. Я тебя у мира отнял бы. Ты готов к этому? Тони раскрывался, как огненное жерло внутри прекрасного цветка, показывая своё настоящее я. То, которое он так самозабвенно пытался скрыть ото всех. А сейчас, выведенный из равновесия, терял контроль, готовый в любую минуту нагнуть Мирона и показать, что бывает, когда вынуждаешь человека раскрыть тебе душу: иногда там крылась западня. — Нет, — хрипло ответил Мирон, оцепенев, как перед смертельно опасным змеем. Он хотел много чего спросить у Тони, например, где он прячет двойника, который месяц ходил в бар скромной пуськой, краснел и вздыхал в углу, не смея подойти ближе. Хотел спросить, скольких уже постигла цепь и изоляция от мира. Не хотел, но спросил бы, почему подлец Мамай сейчас не заперт где-нибудь на краю света, животное. Вместо этого Окси отодвинулся назад и почувствовал, как его пробивает озноб. — Нет? — усмехнулся Тони. — Тогда какого хуя ты, несмотря на мои предупреждения, шёл напролом? Хотел узнать получше? Поиздеваться? Правды хотел? — Раут схватил мужчину за футболку, напирая и впиваясь в его губы намеренно грубым поцелуем, который, собственно, и знаменовал ту самую правду. Его как с цепи сорвало: он жался к Окси всем телом, гремя висящими на шее крестами, мял его губы, кусался и исследовал рот языком. А в какой-то момент эта близость начала достигать апогея, Рауту хотелось большего, и он, несмотря на чужое сопротивление, рванул футболку Мирона, та же податливо разошлась под его руками, оголяя грудь и живот мужчины. — Стой! Стой! Ра… АУ! — Мирон вскрикнул, когда Тони начал терзать его шею, оставляя следы своей звериной страсти в виде укусов. Он уже не пытался оттолкнуть Раута и сосредоточился на поиске ручки двери. Ему казалось, что в машине стало невыносимо жарко, душно и тесно, он хватал ртом воздух, в то время как чужие руки трогали его везде, где им могло заблагорассудиться, проникая под остатки футболки и куртку. По позвоночнику вниз — Окси выгнулся, оказавшись ещё ближе прижат к груди Тони, практически лежал под ним. — Хватит! — просил он, пока Раут не заткнул ему рот поцелуем, больше походившим на изнасилование языком. Мирон почувствовал, что ремень свободно повис на его джинсах, звякнув выломанной пряжкой, и останавливаться руки зверя не собирались. Бармен рванулся в дверь, нащупав заветную ручку, чувствуя свободу, вдыхая обжигающе холодный воздух. Он с силой дёрнулся из рук Раута, и, оказавшись без опоры, просто выпал из машины. Встреча со снегом прошла не так приятно, как хотелось бы, особенно там, где была порвана одежда, но Мирон даже не понял этого, он поднялся на ноги и, забежав за угол, оказался в своей крепости — 1703.