Нормандия Неман

Настя проснулась от звука выстрела. За окном только-только начинало светать, первые лучи солнца окрашивали тёмные облака в ярко-розовый цвет. Она открыла глаза. Приснилось или правда стреляли?.. Выстрел грохнул снова, следом ещё один, бабахнул взрыв. Стёкла задребезжали, и Настя подскочила как на пружине. Что опять происходит у этих немцев? Неужели облава? Внизу послышался быстрый топот ног, выкрики на немецком, снова затрещала автоматная очередь. На секунду всё стихло, только тарахтел где-то вдали мотоцикл, а потом тишину разорвали новые выстрелы. Настя подбежала к окну и сдвинула тюль в сторону. В предрассветной мгле беспорядочно метались жёлтые круги фонарей, освещая тёмные закоулки двора, лаяли собаки, кто-то снова и снова выкрикивал непонятные команды. — Лос! Лос!(1) — слышала Настя. — Фовертс!(2) И тут скрипнула входная дверь. Настя замерла в испуге и прислушалась, сердце пропустило один удар и исступленно заколотилось во вдруг, казалось, опустевшей груди. Рассохшийся паркет в прихожей жалобно застонал под чьими-то ногами. Неужели немцы? Настя попыталась взять себя в руки. Нет, скорее всего, не немцы — логично рассудила она. Вряд ли они стали бы красться, как ночные воришки. Но и кроме них негодяев хватает. Она огляделась в поисках чего-нибудь тяжёлого, схватила с письменного стола пресс-папье и осторожно выглянула. Квартиру окутывала темнота, и разглядеть ничего не получалось, но Настя всё же смогла различить неясную тень в дверях гостиной. Та быстро и бесшумно скользнула в маленький коридорчик, что вёл к кухне. — Кто здесь? — дрожащим голосом крикнула Настя и, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, пошла вперёд. — А ну выходи! Ответом ей послужила тишина. Настя на цыпочках миновала прихожую и замерла у коридора в кухню. Горло сдавливали железные тиски. Она нашарила выключатель на стене и повторила чуть громче: — Кто здесь?.. С кухни внезапно раздался грохот — сковородки и кастрюли, что она вчера оставила на столе, посыпались на пол. Настя щёлкнула выключателем и комнату залил мягкий жёлтый свет. У стены стоял незнакомый молодой парень в грязной кепке и драном потёртом ватнике, и держал направленный на неё дулом пистолет. Настя невольно отпрянула и медленно подняла руки. — Тихо, — шикнул парень. — Не ори. Свой я. — Свой? — Настя сглотнула. — Какой такой свой? — А это смотря, кто у тебя свои. — Он затолкал пистолет за ремень брюк, осторожно выглянул в окно и усмехнулся: — Бегают, гады. — Свои у меня — это советские, — ответила Настя. — Не немцы же. — Значит, я тебе свой. Он решительно шагнул вперёд и выключил свет. Настя растерянно смотрела на него. И как он сюда попал, неужели она опять забыла запереть дверь? А что, если зашёл не только он, но и немцы? Она кинулась в прихожую и принялась судорожно задвигать щеколды, заперла замок и даже накинула цепочку. Парень без единого звука двинулся вслед за ней, и Настя коротко оглянулась на него. — Ты партизан, что ли? — спросила она. Он кивнул. В подъезде громко хлопнула дверь, зазвучали шаги на лестнице, и Настя поняла — немцы начали проверять квартиры. Она в панике развернулась и прижалась спиной к двери. Колени подгибались, во рту пересохло. Что делать?.. Что делать?.. Парень подскочил к ней. — Спрячь меня куда-нибудь! — лихорадочно зашептал он. — Они меня ищут! — Куда?! — так же шёпотом выкрикнула Настя. — Куда я тебя спрячу? Если тебя найдут у меня, обоих к стенке поставят! И тут она вспомнила про балкон. Когда-то давно, когда она была ещё маленькой, отец сделал там для неё тайное местечко: маленькую комнатку за широким зеркалом. Настя выскочила на балкон, распахнула узенькую зеркальную дверцу и, затолкав парня туда, плотно прикрыла её, а потом подтащила поближе большой горшок с лимонным деревом. Дверь сотрясалась под градом ударов. Настя опрометью метнулась в спальню, накинула халат и побежала обратно в прихожую. За дверью стояли трое немцев. Один из них грубо оттолкнул Настю назад и по-хозяйски шагнул в квартиру, двое других вошли следом. Последний улыбнулся ей в лицо — нагло, развязно, пошло — и обхватил за талию сильной рукой. Настя с отвращением отвернулась и попыталась отпихнуть его, но с таким же успехом можно было бы пытаться подвинуть гору. Он, ухмыляясь, схватил её за подбородок, повернул лицом к себе и поцеловал в губы. Тот, что вошёл первым — видимо, их главный — обернулся и хмуро отдал какую-то команду, потом подошёл к Насте и холодно посмотрел в глаза. Его взгляд был колючим, жёстким, пугающим. Он что-то спрашивал у неё, а она просто хлопала ресницами, всеми силами пытаясь сохранять спокойное выражение лица. Немцы тем временем громили квартиру: переворачивали мебель, вываливали содержимое ящиков и шкафов на пол, колотили посуду. Мамины любимые шторы они продырявили и изодрали штыками, отцовские медицинские книги и справочники раскидали по всей комнате. Один направился на балкон. Сердце ухнуло куда-то вниз, но Настя не сдвинулась с места. Немец подошёл к зеркалу, внимательно осмотрел своё отражение, а потом ударил прикладом автомата по серебристой поверхности. Зеркало треснуло, на пол посыпались мелкие осколки, а немец довольно заулыбался и отступил назад, любуясь своей работой. В горшок с лимонным деревом он просто выстрелил, и тот раскололся на две части. Главный до боли сжал Настю за плечо и встряхнул. — Партизаны, — сказал он на русском. — Здесь? Она покачала головой. — Здесь только я одна. В глазах немца промелькнули дьявольские искорки, у губ образовалась суровая складка. Он заложил руки за спину, прошёлся по комнате, пнул попавшиеся под ноги книги и снова уставился на Настю своим страшным немигающим взглядом. Она выдержала его, хотя внутри будто образовался тугой комок, и держать себя в руках стоило огромных усилий — казалось, ещё чуть-чуть, и самообладание оставит её. Страх впивался в рёбра, не давая дышать. Так ничего и не найдя, немцы наконец убрались прочь. Некоторое время Настя ещё неподвижно стояла в прихожей, потом на негнущихся ногах подошла к окну и глянула вниз. Тот самый немец разговаривал с каким-то офицером у машины, солдаты построились в колонну. — Уходят, кажись, — раздался за спиной голос. Настя чуть было не подпрыгнула от испуга и резко обернулась. — Ты идиот, да? Партизан тихо засмеялся, но ничего не ответил, лишь задёрнул поплотнее занавеску и отодвинул Настю от окна. Она скинула его ладонь со своего плеча, глаза её сердито сверкнули. — Зачем ты вылез? — спросила она, шагнула к креслу и без сил рухнула в него. — А если бы немцы были ещё тут? — Я слышал, как они ушли, — спокойно отозвался партизан. Настя изо всех сил сжала руки, чтобы унять дрожь в пальцах, и тяжело откинулась на спинку. Кровь в венах, казалась, стала раскалённой — она обжигала, впивалась в тело изнутри тысячами игл. Во рту пересохло, и сглотнуть никак не получалось. За окном уже совсем рассвело, солнце медленно поднималось над крышами домов, задевая их своим огненным боком. С горизонта наползали чёрные косматые тучи. — Ты как вообще тут оказался? — задала Настя ещё один вопрос. — А это, — парень нахлобучил на голову свою видавшую виды кепку, — не так уж и важно. Ладно, хозяйка, спасибо за хлеб за соль, да пора мне. Он развернулся и двинулся к прихожей. Настя вскочила и, повинуясь внутреннему порыву, кинулась за ним. — Подожди! — Она крепкой хваткой вцепилась в его ватник, заставляя остановиться. Он оглянулся. — Ты же партизан, да? — Ну да. А что ты… — Возьми меня с собой, — перебила его Настя. Он с изумлением уставился на неё. В прихожей повисла пронзительная тишина, только тикали большие старинные часы в гостиной, отсчитывая уходящие секунды, да постукивала тихонько от ветра рама окна. — Что? — наконец переспросил партизан. — С собой тебя взять? Настя закивала и облизнула пересохшие губы. — Да. Пожалуйста, забери меня отсюда. Я тебе помогла, помоги теперь ты мне. Я не могу… не могу тут больше! Пожалуйста! Возьми меня с собой! Я всё, что надо, буду делать, только не оставляй меня тут одну! Прошу тебя! — Ладно, — поколебавшись, согласился он. — Возьму. Настя с облегчением выдохнула, сдёрнула с вешалки пальто и принялась судорожно натягивать его на себя, но партизан остановил её и, развернув за плечи, подтолкнул в сторону кухни. — Что, так и пойдёшь? Иди давай вещи собери, пожрать что-нибудь заверни, если есть. У нас в отряде со жратвой туго, с голоду дохнем. Да быстро давай, долго ждать не буду. — Хорошо… хорошо… — пробормотала Настя. Она заметалась по квартире, вытащила из шкафа все вещи, свалила их кучей на расстеленную простынь и завязала большим узлом, на кухне выгребла с полок всё, что годилось в пищу и, как могла, утрамбовала в большой бидон. Партизан молча стоял у двери и следил за её передвижениями. Выбирались из города через завод по переработке угля. Когда немцы подступали к городу, завод этот взорвали, и от него осталась только большая бетонная коробка с обгоревшими, закопчёнными дымом и пламенем стенами. Немцев эти развалины не интересовали, а что именно отсюда партизаны пробираются в город, они ещё не догадались, поэтому никаких постов поблизости не было. С неба крупными хлопьями валил снег, и Настя вовсю ругала себя, что в спешке забыла надеть чулки и ботинки потеплее. Ледяной воздух пробирался сквозь тоненькое пальтишко, заставляя дрожать, снежинки падали за воротник. Она втянула голову в плечи и отёрла закоченевшими пальцами налипший на лицо снег. Партизан уверенно шагал впереди, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что она не отстаёт. Настя догнала его, перехватила поудобнее тяжёлый бидон с продуктами и спросила: — А долго до лагеря идти? — Долго, — ответил тот. — Часа два пёхом. Так что держись. Больше они не разговаривали. А когда, наконец, добрались до партизанской стоянки, она замёрзла вконец: пальцы отказывались сгибаться, щёки жгло огнём, губы растрескались. Насте казалось, что она заледенела изнутри и стала похожа на большую сосульку. Изо рта вырывались маленькие облачка пара, снегопад всё усиливался, пока перед глазами не начало рябить. Но ни разу Настя не пожалела, что пошла с партизаном. Лучше уж мёрзнуть и голодать в лесу, чем жить в страхе бок о бок с немцами. Они обогнули небольшой овраг, спустились вниз по тропинке и вышли к землянке. Худенькая девушка в чёрном пуховом платке и продранной немецкой шинели кипятила что-то на костре в железной бочке, помешивая длинной палкой. Едва увидав их, она кинулась вперёд, обхватила партизана за шею и крепко прижалась к нему. — Сёмка! Сёма! Вернулся, родной!.. Настя в смущении отвела глаза. Жена его, наверное. А они ведь даже и не познакомились, так и шагали через лес молча, даже десятком слов не перекинулись. Партизан отстранил девушку от себя и поцеловал в лоб. — Ну я же обещал вернуться. Вот и вернулся. Командир где? — В землянке, — ответила девушка. И тут её взгляд упал на Настю. Партизан оглянулся через плечо. — Забыл совсем. Вот, пополнение нам из города привёл. Сама попросилась. — И обратился к ней: — Тебя как зовут? — Настя, — ответила она. — А ты Сёма? Он кивнул: — А я Сёма. Это Женя, сестра моя. Идём. Командиру тебя показать надо, он решит, что делать дальше. Командиром оказался одетый в лейтенантскую форму высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати с ясным цепким взором серо-голубых глаз и правильными чертами лица. Он сидел за столом в землянке и курил самокрутку, разглядывая разложенную перед ним карту. — Семён! — обрадовался он, когда они с Настей, пригнувшись, вошли в землянку. — Боялся уже, что случилось что. Ну давай, докладывай, что там. — Ну… — Семён почесал в затылке и опустился на колченогую табуретку. — Охраны человек тридцать поставили. Смена два раза в сутки, утром и вечером, строго по часам. Через тупик тот они по железке цистерны с бензином и с углём возят, местных всех туда работать согнали. Говорят, что скоро забирать будут. — Кого, куда? — Командир встал и прошёлся по землянке. — Кто говорит? — Да с дедом одним беседу побеседовал. Он сказал, что человек двести уже увезли в Германию и в Польшу, и ещё планируют увозить, даже эсэсовцев специальных для этих дел туда выписали. Подойти к тупику можно только через реку, но там брода нет, с других сторон везде хорошие огневые точки, да и местность просматривается. Ещё у них там склад провизии. Командир в задумчивости покусал нижнюю губу. — Склад с харчами — это хорошо… хорошо… — наконец сказал он. — Ну ты там не нашумел, я надеюсь? Семён довольно ухмыльнулся и лихо сдвинул свою кепку на затылок, взъерошив волосы. — Нашумел, но не там. В городе нашумел, когда обратно шёл. На патруль напоролся, а они и прицепились, что клещи: давай папирэн(3) да давай папирэн, и всё тут. Ну я их и того… а что ещё делать было. Откуда у меня папирэны ихние. Вот, — он кивком указал на Настю, — спасительница моя. Спрятала у себя, а потом за мной навязалась. Командир окинул её внимательным взглядом. — Люди нам сейчас нужны. Ты стрелять, что-нибудь такое умеешь? — Нет. — Настя мотнула головой и затараторила: — Но я научусь, только не выгоняйте меня. Я не хочу обратно. Я хочу тут, немцев бить хочу… — Никто тебя обратно выгонять и не собирался, — хмыкнул командир и вернулся за стол. — Ты иди, девка, с народом знакомься, а нам тут поговорить надо. Настя послушно вышла, плотно притворив за собой дверь. А вдруг всё-таки выгонят? Она действительно толком и делать-то ничего не умеет. Разве что на французском говорить, но кому это нужно сейчас, а тем более — здесь? Немецкий бы вот пригодился, а французский куда теперь девать? Но, вопреки опасениям, выгонять её никто не стал, только предупредили сразу, что легко не будет. Настю это не испугало — она и не рассчитывала ни на что. Предстояла долгая холодная зима, и партизаны долбили мёрзлую землю под новые землянки, строили печи. Провизии практически не было, питались чем придётся — кто птицу какую подстрелит в лесу, кто рыбы наловит на озере. Воду процеживали через тряпки с землёй и песком, а потом кипятили — взять чистую было неоткуда. О такой роскоши, как лекарства и мыло, тут и думать давно забыли, поэтому если у кого-то заводились платяные вши, одежду просто вываривали в кипятке. Это, конечно, не помогало, и через неделю вши заводились снова, но другого выбора всё равно не имелось. В землянках стоял густой душный смрад. Выветриваться он не желал, хотя Настя подолгу держала двери открытыми. Спать приходилось на грубо сколоченных, застланных соломой и драным тряпьём нарах, одеял не имелось вообще. Щели в дверях закрывали ветками, но от холода это особо не спасало. Люди мёрзли и болели. То, что Настя принесла с собой из тёплых вещей, она раздала — два пальто, свитер, который для неё когда-то связала мама, длинную шерстяную юбку. Пару чулок она подарила Жене. Семёну, её брату — меховые Сашкины варежки и шапку. У неё самой осталась только отцовская куртка с подкладом из бараньего пуха и длинный колючий шарфик. Ночи становились всё холоднее, дни короче. Осень понемногу сдавала позиции, и наконец зима полностью вступила в свои права, перемела лес скрипучим снегом, сковала трескучим морозом. Даже небо, казалось, замёрзло, покрывшись толстой коркой льда, сквозь толщу которого не пробивался ни единый тёплый лучик. Впереди замаячили неизвестность и тихие, но твёрдые надежды. ________________________________________________________ (1) Лос — давай (нем.) (2) Фовертс — вперёд (нем.) (3) Папирэн — документы, бумаги (нем.)