Нормандия Неман

С началом декабря мороз стал ещё крепче. Сосны царапали верхушками вконец заледеневшее небо, снег покрыл лагерь своим белым покрывалом. Порой Насте казалось, что во всём мире остались только они — небольшая группка людей, затерявшаяся среди бесконечного леса. Что они увидят, если выйдут из него? Что, если не увидят ничего? Она старалась ни о чём не думать, гнать прочь страх, что так и норовил вцепиться в неё своими когтистыми лапами, но получалось это не всегда. Её стал часто мучить один и тот же кошмар. Они всей семьёй отмечают новый год. Мигает яркими огнями пушистая зелёная ёлочка, остро пахнет хвоей и сладостями, сверкают новогодние гирлянды, мороз выводит красивые замысловатые узоры на окнах их квартиры. Они поднимают бокалы с искрящимся шампанским, на лицах сияют счастливые улыбки, с пластинки на патефоне льётся весёлая музыка. И вдруг с потолка начинает сыпаться пепел. Его становится всё больше, и больше, и больше… он покрывает всё вокруг — пол, стены, праздничный стол, мебель. Он залепляет глаза и набивается в рот комками, а потом одного за другим принимается пожирать их. Сперва родителей, потом Сашку. Они без следа растворяются под горами пепла, оставляя Настю одну. Она хватает его руками, но он тут же развеивается в её ладонях, а сквозь заледеневшие окна на неё смотрят ухмыляющиеся лица в немецких касках. «Цюрюк!» — кричит один и бьёт автоматом в стекло, отчего по нему бегут во все стороны тонкие трещинки, образуя кривой узор. Партизанский отряд насчитывал пятьдесят одного человека вместе с женщинами и детьми. С наступлением холодов дети стали болеть, а лечить их было нечем. О лекарствах тут давно и думать позабыли. Настя сразу распознала воспаление лёгких у одного ребёнка — её отец был врачом и нередко рассказывал ей о своей работе — но никому ничего не сказала, чтобы не отбирать у матери хотя бы надежду. Ребёнка поили горячей водой и отваром из засушенных травок и корешков, но лучше ему, как и следовало ожидать, не становилось. Однажды, когда Настя рубила хворост на щепки для костра, к ней подошёл Семён и молча уселся рядом на поваленное дерево. Настя только мельком глянула на него. Он смотрел себе под ноги, притаптывал носком старых потрёпанных валенок нападавший за ночь снег и дышал на закоченевшие руки. И ничего не говорил, хотя Настя отчего-то была уверена, что пришёл он сюда с разговором, а теперь будто стеснялся его начать. Поскрипывали тихонько сосны за его спиной, яркое солнце заливало своим светом прогалины и подлески, искрилось в заледеневших ветвях, распадаясь на тысячи маленьких осколков. — Ну? — поторопила его Настя, поправив платок на голове. — Чего пришёл-то? Сказать что хотел? Семён не ответил. Он поплотнее запахнул фуфайку и вздохнул, выпустив в морозный воздух облачко пара. Настя хмыкнула и снова принялась ломать тонкие веточки. Щёки её горели ярким румянцем, на ресницах блестели маленькие снежинки. — Ну, не хочешь говорить, не говори, — безразлично сказала она. — Да я… — начал Семён и запнулся. — Командир вот тут решил, что переезжать надо. — Куда? — удивилась Настя. Он пожал плечами, сполз с дерева и отнял у неё топор. — Давай я сам. Куда переезжать не знаю, но долго сидеть на одном месте нельзя. — Он взмахнул топором, и ветка с хрустом развалилась на две части. — Немцы по лесу днём и ночью шастают, нас ищут. Так что… Хрясь! — и ещё одна хворостина разломилась пополам. Настя поднялась на ноги и спрятала руки за пазуху. Пальцы закоченели настолько, что она едва их чувствовала. — А долго лагерь уже тут? — Месяц, — ответил Семён. — Не считая того времени, что строили землянки. Я сказать тебе одну вещь хотел… Настя присела на поваленное дерево. Он с глухим стуком бросил топор на землю, опустился рядом и задумчиво посмотрел вдаль. — Я когда от немцев драпал… около твоего дома они меня в кольцо взяли. — Он помолчал. — В общем, зашёл в подъезд и нос к носу столкнулся с каким-то фрицем. В фуражке такой. Думал, всё, хана мне. Он что-то около твоей двери тёрся… А он так ко мне шагнул, за шкирку хвать и в твою дверь заталкивает. Потом так тихо-тихо закрыл за мной, и слышу, вниз пошёл. Настя изумлённо уставилась на него. — Ну и вот, — продолжил Семён. — Очумел я. Испугался. Думал, он меня прямо к своим запихнул. Тут слышу, ты идёшь. Ну, я тогда тебя не видел, темно, хоть глаз коли. Пистолет достал, жду, тут ты. Спрятала меня. Я всё ждал, когда ты меня к немцам за ручку выведешь, а ты не вывела. А я ж сперва подумал, что ты за них. Ну… типа подстилка фрицевская. И там, в подъезде, любовничек твой. Ну, если у него ключи от твоей квартиры есть. — Какой ещё любовничек! — рассердилась Настя. — Дурак ты что ли? Семён растерянно глянул на неё и умолк, понимая, что ляпнул явно не то. — Ты извини, — пробормотал он. — Но любой бы на моём месте так подумал. Так ты что, не знаешь, кто такой тот немец? — Понятия не имею, — резко ответила Настя и отвернулась. Женщины в лагере уже собирались разводить костёр: таскали снег ведрами, который ссыпали в бочку и потом растапливали на огне. Дяде Яше, их охотнику, удалось сегодня поймать в лесу двух тощих облезлых зайцев и белку — они попались в силки, что тот мастерил всю ночь напролёт. — Эх, хорошо бы оленя или шатуна подстрелить, — услышала Настя его весёлый голос. — Вот тогда устроили бы пир горой! Она горько усмехнулась. Да для них сейчас и тощий заяц — пир горой. Ничего, кроме воды и клюквы, в лагере не было, и мысли о мясе вдруг заставили желудок взбунтоваться и требовательно взалкать. На глаза навернулись слёзы, она резко развернулась к Семёну и вперила в него гневный взгляд. — Ты думаешь, я могла бы с фрицами романы крутить? — воскликнула она и с бессильной яростью ударила его кулаком по плечу. — Мозгов совсем у тебя нету? Это же из-за них мы тут в лесу, как звери, сидим! Прячемся! Это из-за них я одна осталась! Да я лучше умру, чем даже поцелую хотя бы одного из них! — Да не злись, не злись, — примирительно сказал Семён и осторожно погладил её по спине. — Все мы тут их ненавидим. У нас вот всю деревню сожгли, камня на камне не оставили, только мы с Женькой выбрались. Плутали по лесам больше недели. У Любки вон, — он кивком указал на полную женщину с обезображенным оспинами лицом, — тоже всех перебили. Сына, невестку, малого их. А Майю вообще заставили на скрипке играть, пока её родственников на краю ямы стреляли… Она одна и выжила. Настя чувствовала, как по лицу бегут горячие слёзы. Вся жизнь вдруг в один момент стала непрекращающейся чередой кошмара и слёз, крови и страха. Её загнали вглубь леса и вынудили цепляться за остатки того, что раньше они именовали жизнью. Всё, всё вокруг обратилось в пепел, и только слабый огонёк надежды теплился ещё где-то в самой глубине измученного сердца. Надежда и ненависть — вот что заставляло жить дальше, идти вперёд, не давать себя сломить. Надежда, что засияет ещё солнце над дымящими руинами разрушенных городов, что сможет ещё ожить их запылённая, окровавленная весна. — А ты, Насть, почему не эвакуировалась? — спросил Семён. — Не успели мы, — глухо ответила Настя и утёрла нос рукавом. — Хотели только меня и брата отправить, отец отказался уезжать. Он врачом был… — Настя умолкла на секунду, сердце судорожно сжалось. — А раненых очень много увезти не успели. Вот он и остался с ними. Только теперь помочь им уже не сможет. Она зажмурилась. Перед глазами встал образ отца: уверенного в себе, высокого мужчины с громким голосом, искренней улыбкой и добродушным нравом. Он был отличным хирургом, знаменитым чуть ли не на весь Союз, вот только война не разбирает… точнее, немцы. Немцы не разбирают. В душе снова всколыхнулась жгучая ярость, обожгла сердце своим ядом. Она схватила Семёна за руку, стиснула её в ладонях и горячо прошептала, глядя ему прямо в глаза: — Научишь меня стрелять? Он кивнул. На губах его мелькнула улыбка — одобряю, мол, твою просьбу. Настя решительно вытерла слёзы, встала и, нагнувшись, подхватила порубленный хворост. — Пойдём. — Она мотнула головой в сторону лагеря. — Костёр нужно разводить. Сегодня у нас пир горой. Два тощих зайца. «Есть ли уже смысл плакать? — думала она, смотря, как Семён поджигает берёзовые щепки трофейной зажигалкой. — Слезами ведь ничего не вернёшь». Вспыхнуло маленькое пламя, уцепилось за тоненькую хворостинку, обняло её и поползло вверх, разгораясь всё сильнее. Семён убрал зажигалку в карман и довольно потёр руки. К костру стали подтягиваться дети — погреться осколками тепла у огня. Из землянки вышла Женя, прижимая к боку полный стиранных тряпок ушат. Когда-то они были нижними юбками, а теперь использовались вместо бинтов. Настя помогла ей развесить их на верёвке у костра. Дым, закручиваясь спиральками, устремлялся к заиндевелому небу, и Настя некоторое время бездумно следила за ним. Вот так и прежняя жизнь — стала вдруг невесомым дымом и рассеялась где-то, оставив после себя только обгоревший чёрный прах. Бульончик из зайца получился водянистым и невкусным, но Настя проглотила свою порцию жадно, почти не жуя. Другого зайца вместе с белкой решили пока оставить — неизвестно, когда получится раздобыть ещё еды. Больной ребёнок упорно отворачивался от ложки, и мать накормила его почти силой, а потом, укутав в шинель и ватник, отнесла в землянку. Его раздирали приступы сильного кашля, под глазами пролегли тёмные круги, лицо походило на кусок пергамента. Он был измождён — не только болезнью, но и голодом, и Настя боялась смотреть на него. Потому что знала, что осталось ему совсем недолго. К утру он умер. Похоронили его чуть поодаль от лагеря, за пригорком, где уже торчали из глубокого снега семь сколоченных из кривых толстых веток крестов. Настя молча смотрела, как дядя Яша забрасывает могилу мёрзлыми комьями земли и удивлялась: а почему она ничего не чувствует? Неужели сердце настолько очерствело, что смерть перестала что-то для неё значить? Или костлявая просто стала обыденностью, чем-то привычно-будничным? Только в груди кололо что-то будто иглой, впивалось до боли под рёбра. Стоящий рядом Илья, самый молодой партизан в их отряде, стащил с головы продранную ушанку. — Не успел пожить даже, — едва слышно прошептал он. — Сколько ему было? — спросила Настя. — Девять. Девять… Дядя Яша тяжело стучал лопатой по небольшому холмику, иногда утирая лоб тыльной стороной ладони. Где-то звонко трещал дятел, над верхушками деревьев кружили с карканьем вороны. Одна из них нагло уселась на крест, когда дядя Яша принялся вбивать его в скованную льдом землю. — А ну кыш! — сердито пробасил он в свои седые усы и махнул рукой. — Ишь, прилетела, карга! Кыш, говорю! Ворона зыркнула на него своим чёрным глянцевым глазом, ответила недовольным «каррр!» и, взмахнув крыльями, поднялась в воздух. Илья выхватил пистолет и прицелился. Грохнул выстрел и раскатился по зимнему лесу многоголосым эхо. Ворона шлёпнулась в снег. — Вот! — обрадовался Илья, заталкивая пистолет обратно в кобуру. — Ещё нам обед! Из-за пригорка показалась голова командира в фуражке. — Кто стрелял?! — крикнул он. — Да вот, командир! — Илья, увязая по колено в снегу, подошёл к вороне и поднял её за крыло. — Ворону подстрелил! — Что стреляешь метко — это хорошо, — нахмурился командир. — А вот что ты стоянку своей пальбой выдать можешь!.. Настя кинула ещё один взгляд на могилу и пошла обратно в лагерь. Ещё постирать надо, да щепы назавтра надрать, и протопить землянки было бы неплохо. За ней спешил Илья со своей добычей в руках. «Вороний суп, — с иронией подумала Настя. — Никогда не пробовала. Нужно будет загадать желание».