Нормандия Неман

Настя с усталым вздохом разогнула натруженную спину и стёрла с лица налипший снег. Снегопад не прекращался уже вторые сутки, крупные хлопья засыпали и без того заснеженный лагерь и мельтешили перед глазами белыми мухами. В лесу стояла полная тишина, лишь поскрипывали тихонько сосны да стучал дятел где-то вдали. Настя потёрла друг о друга озябшие руки и сунула их за пазуху. Кажется, такого мороза в этих краях не было уже лет десять… Ветер колол лицо ледяными иглами, обжигал горло холодом, пробирался нагло под плотно застёгнутый ватник. Настя негнущимися пальцами выполоскала одежду в чуть тёплой воде, развесила на верёвке, потом выплеснула чёрную от грязи воду на снег и, подхватив ушат подмышку, пошла обратно к землянке, за второй порцией стирки. На пригорке, лицом к лесу, сидела на пеньке Женя и, не двигаясь, смотрела прямо перед собой. Настя, поколебавшись, поставила ушат на землю, взобралась к ней по скользкому рыхлому снегу и встала рядом. — Тишина-то какая, — сказала она, обводя взглядом заснеженные деревья, и глубоко втянула носом морозный воздух. Заледенелые ветви блестели в ярком свете подобно бриллиантам, снег серебрился и вспыхивал солнечными зайчиками. Женя не ответила, даже не пошевелилась — будто и не заметила Настиного присутствия. Настя шагнула к ней, подобрав юбку, присела рядом и взяла за руку. — Да вернутся они, Женька, — прошептала она и слегка сжала её пальцы в своих. — Вернутся, вот увидишь. — Обманчивая она, — прошептала Женя. — Кто? — не поняла Настя. — Тишина. Она ненастоящая. Они умолкли. Настя вытащила из кармана пушистые шерстяные варежки и протянула Жене, но та отрицательно мотнула головой. Настя натянула их на озябшие руки и согнула пальцы в кулак в попытке согреть. Семён вместе с дядей Яшей, Ильёй и ещё двумя парнями пять часов назад ушли на задание и до сих пор не вернулись. Над лагерем повисла тяжёлая атмосфера ожидания. Ещё неделю назад они составили план: взорвать немецкий узел связи, а потом разнести в щепки железнодорожное депо вместе с путями, по которым немцы гоняли вагоны с углём и боеприпасами, таким образом отрезав им линию снабжения армии. И, если удастся, освободить запертых в пакгаузах людей, которых собирались отправить на принудительные работы в Германию. — Знаешь, Насть… — Женя медленно повернула голову и посмотрела на неё невидящим взглядом. — Я же чувствую. Вот прямо колет сердце, понимаешь. Чувствую. — Да брось, — деланно бодро ответила Настя и изобразила улыбку. — Я тоже переживаю, но это же не значит, что… — Нет, — перебила её Женя и прижала к груди трясущуюся ладонь. — Вот тут тянет. Прямо тянет и всё, сил нет. Больно так. Как будто случилось что-то, а изменить уже нельзя… Её губы дрогнули, и хотя выражение лица не изменилось, Настя вдруг всем нутром ощутила её боль: словно тысячи маленьких, раскалённых добела копий вонзились в сердце и с кровью вывернули его наизнанку. Она захлебнулась воздухом, не в силах вымолвить ни слова, и отвернулась. Да и что тут говорить? Они могут только ждать — и ничего больше. Ничего такого, что действительно может успокоить, она сейчас не скажет, только разбередит ту рану, говорить о которой ещё не настало время. Уходить со своего добровольного поста Женя отказалась, всё сидела и сидела там, пока не начало смеркаться. Лес понемногу погружался во мрак, только неясно белели сугробы меж мощных стволов деревьев да скользили по ледяному небу слабые отблески света. И лишь когда темнота окончательно облепила лагерь и обступающий его со всех сторон лес, группа Семёна вернулась с задания. Впереди шёл дядя Яша, Илью тащили на себе двое парней, Сергей и Сашка, а за ними молчаливой цепочкой тянулись незнакомые люди. Они не произносили ни слова, лишь испуганно озирались по сторонам и жались друг к другу. — Вернулись? — едва завидев их, взволнованно воскликнул командир. — Чего так долго, три часа ж было!.. — А вот так, командир, — мрачно ответил дядя Яша и кивнул на людей. — Пленных освободили, кого смогли. Илью ранило осколком вон. А Семён… — Он с глубоким вздохом стащил с головы потрёпанную ушанку и, сжав её в пальцах, уставился в землю. — Там остался Семён. Подорвать пути успел, а вот уйти не успел. Он в нахалку попёр на платформу с охраной. В одиночку. Потому что взрывчатка оборвалась. В лагере повисла звонкая тишина. Настя вдруг выловила взглядом среди толпы бледное Женино лицо. Она стояла позади всех немой тенью, на бескровных губах застыла горькая усмешка. — Илью в землянку несите, — наконец как-то неуверенно сказал командир. — Перевязать его надо. Женя метнулась вперёд, растолкала людей, выхватила у кого-то карабин и побежала к пригорку, расшвыривая ногами рыхлый глубокий снег. Настя, не думая, опрометью кинулась за ней и вцепилась в ватник. Женя вывернулась и с яростным криком толкнула её в плечо, но Настя смогла удержаться на ногах и попыталась вырвать у неё карабин. Женя снова с силой пихнула её и зарычала сквозь зубы. — Женя! — задыхаясь, выкрикнула Настя. — Женя! Не глупи! Женя!.. Та резанула по ней полным боли и ненависти взглядом, дёрнула карабин на себя и неожиданно, будто вмиг потеряв последние силы, рухнула на землю. Пальцы её разжались, и Настя осторожно вытянула из них карабин и откинула в сторону, потом сдавила Женю в объятиях. Из-за рваных чёрных облаков выглянула луна и растеклась по снегу призрачным сиянием, заухал где-то в лесу филин. — Не глупи, Жень, прошу тебя, — лихорадочно шептала Настя, гладя её по спутанным белокурым волосам. — Прошу тебя, Женечка… Женя вдруг завыла в голос — протяжно, на одной ноте, как ребёнок, и ткнулась носом в Настино плечо, обхватила за шею обеими руками, царапая ватник. — Настя… Настя… — рыдала она. — Как… же… теперь… жить?.. Настя молчала. Она просто не знала, что ответить — потому что сама каждый день задавала себе именно этот вопрос. Женя вдруг закричала как раненый зверь, упала на спину и сжалась в комок, загребая снег скрюченными пальцами. — Как теперь жить? Как теперь жить? Как жить?! — вопила она. — Настя, как я буду жить?.. Её голос разносился звонким эхо по притихшему тёмному лесу. Настя смотрела на неё, сердце то сжималось от жалости, то безумно колотилось от безумного, звериного страха. Ей казалось, будто она провалилась в тёмную бездонную пропасть, и всё падает, падает, падает… Ни боли, ни страха — лишь бесконечная, страшная пустота. Ветер бросил в лицо пригоршню колкого снега, заставив вернуться в реальность. Настя усталым движением сняла с головы платок и тяжело поднялась на ноги, ухватив Женю за локоть. — Перебить всех фрицев, — раскачиваясь, как маятник, едва слышно повторяла та. — Перебить всех фрицев… Перебить всех фрицев… Настя понимала её чувства. И жалела, что ничем не может помочь. Женька должна сама справиться с этой болью; справиться и ожить, возродиться, как птица феникс. А если не сможет… Настя глубоко вздохнула. А если не сможет, то никакая помощь ей нужна уже не будет. Она подняла утопший в снегу карабин, прижала его к груди и помогла Жене встать. Та поднялась и, как сомнамбула, побрела за Настей обратно в лагерь. У землянки, в неверном, колеблющемся свете костра нервно курил командир, кутаясь в форменную чёрную куртку офицера Красной Армии. Уши его покраснели от мороза, на сапоги налип снег. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и то и дело оглядывался, будто кого-то ждал. — Настя, — позвал он, увидев их, и махнул рукой. — Подойди-ка. Она кивнула, отвела Женю в землянку и, заботливо укутав в стёганый плед, вернулась на улицу. Под валенками хрустел снег, потрескивал костёр, искры мельтешили в воздухе огненной мошкарой. Настя запахнула поплотнее ватник и подошла к командиру. Тот молчал, глядя куда-то в лес, и мял в пальцах искуренную папиросу. И только сейчас она почему-то заметила тоненькие седые пряди в его густых тёмных волосах: они выглядывали из-под лейтенантской фуражки, отливая серебром в свете луны. — Ты говорила, у тебя отец врач? — спросил он, бросил окурок под ноги и втоптал его каблуком в снег. Настя кивнула и поёжилась от порыва ветра. Снегопад уже прекратился, и теперь ветер поднимал позёмку, закручивал вихрем и свистел над головой соловьём-разбойником. — Там дядь Яша с Ильёй, — продолжил командир и кивком указал на дверь землянки. — Думаю, помочь надо осколок вытащить. Сможешь? — Не знаю, — пожала плечами Настя. — Он только рассказывал. Операции я не видела. Командир прикурил новую папиросу, переступил с ноги на ноги, подышал на ладони. — Ну, это всё ж хоть какие-то знания. Настя кивнула, прошагала к землянке и, пригнувшись, уже собиралась войти в низенькую дверь, но остановилась на пороге. Командир стоял на том же месте и задумчиво смотрел ей вслед. — А как вас зовут? — спросила Настя. — Я тут уже вторую неделю, а мы даже не познакомились. — Юрий я, — после короткой паузы отозвался он. Настя улыбнулась и тихонько прикрыла за собой дверь. Илья неподвижно лежал на застеленных тряпьём нарах. Лицо его напоминало по цвету пергамент, бескровные губы были плотно сжаты, тонкие прядки волос липли в мокрому от холодного пота лбу. Он тяжело, с хрипом вбирал в себя воздух. Из-под продранной, перемазанной кровью гимнастёрки виднелась рваная рана — чуть ниже ключицы. Дядя Яша прокаливал над огнём нож, в закопчённом котелке булькала кипящая вода. — Я вам буду помогать, — решительно заявила Настя. Возражать дядя Яша не стал, и она внимательно осмотрела ранение. Скудного света керосинки не хватало, но Настя всё же поняла, что осколок вошёл не глубоко. Она аккуратно оттянула пальцами край раны и увидела его. Илья глухо застонал и зашевелился. Настя сглотнула. К горлу подкатила противная липкая тошнота, голова закружилась, ноги вдруг стали ватными. Она вытерла руку об фартук и присела на низкую, грубо сколоченную табуретку. — Крови у него вытекло много, — сказал дядя Яша и снял с огня нож. — Если б Алексашка не перемотал тряпкой, истёк бы. Хоть и крепкий парень, а помереть мог. — Он поднял на неё свои совсем не по-стариковски ясные глаза. — Эва! А ты чего? Плохо тебе никак? Вон бледная вся стала, крови боишься? Настя усилием воли взяла себя в руки и уверенно мотнула головой. — Нет, дядь Яш, всё хорошо. Просто в первый раз. Нормально. Дядя Яша окинул её пристальным взглядом, что-то проворчал себе под нос и кивком указал на корзину с тряпками. — Давай, бери бинты и керосинку поднеси поближе. Сейчас вынимать будем. Он с видом заправского доктора подошёл к Илье. Настя дрожащей рукой поставила керосинку на лежанку у его головы и встала рядом. Дядя Яша сунул ей в руки нож, а сам взял деревянную ложку и зажал Илье между зубов. — Чтоб язык не откусил, — пояснил он, и Настя подивилась его спокойному тону. — Давай, девка, рану расширь. С одной стороны ножом, с другой пальцем. И держи, пока я вытаскивать буду. Крепко держи только, не отпускай! Настя послушно выполнила все указания. В нос ударил сладковато-кислый запах, и из желудка снова поднялась тошнота, в ушах зазвенело. Илья распахнул глаза, издал короткий, полный боли вопль и дёрнулся в её руках, но она неожиданно сильно для самой себя прижала его к лежанке. Дядя Яша решительно запустил пальцы в рану. Илья заревел раненым зверем, так крепко сжав ложку зубами, что Настя испугалась: он же сейчас просто её перекусит! На лбу его выступили крупные капли пота, кровь в свете керосинки казалась чёрной, как смола. Когда осколок наконец звякнул о дно гнутой жестяной кружки, Настя отпустила Илью, несколько раз глубоко втянула носом спёртый воздух и без сил рухнула на табуретку. В висках жёстко, до боли пульсировало, колени тряслись. Дядя Яша тем временем сполоснул руки в котелке с водой и ловкими уверенными движениями туго перемотал рану тряпкой. — Ну всё, — объявил он, затягивая покрепче узел. — Жить будет. Настя шумно сглотнула и прикрыла глаза. Дрожали не только руки и колени — внутри всё заходилось в мелкой противной дрожи. Нет, медицина ей явно не по зубам. Дядя Яша тихонько усмехнулся в седую бороду и ободряюще похлопал её по плечу, но ничего не сказал. Илья тут же снова впал в забытье. Настя отёрла с его лба пот краем фартука, уцепилась за край лежанки и встала. — Мне подышать надо, — прошептала она и нетвёрдым шагом пошла к двери. На улице она тяжело привалилась спиной к толстому бревну, что поддерживал крышу землянки, и закрыла глаза. Вокруг стояла умиротворяющая тишина, пахло снегом и сырым деревом. Она ни о чём не думала, просто стояла, вдыхая ртом воздух, пока он не заколол лёгкие холодом. С промерзшего насквозь неба сияли далёкие звёзды, и Настя долго смотрела на их непрерывное мигание. Наверное, где-то там тоже есть жизнь — такая же, как здесь, полная тягот, трудностей, лишений. Может быть, там тоже сейчас идёт война, и какая-то похожая на неё девушка вот так же стоит, задрав голову к тёмным небесам? Или у них совсем другой мир, где не бывает войн? Сон сморил её только на рассвете, но проспала она не долго и проснулась разбитой и усталой, как после тяжёлой работы. Голову сдавливала острая боль, кости ломило. Илья уже пришёл в себя, и теперь сидел около землянки на наваленном в кучу жёстком колючем лапнике, невозмутимо покуривая самокрутку. А чуть поодаль от него пристроился один из пленных, которых освободили вчера — средних лет мужчина с густыми косматыми бровями и носом-картошкой. Он что-то старательно выстругивал из деревяшки маленьким ножичком. Настя присела рядом. Неимоверно хотелось есть — пустой желудок сжимался и урчал, но кроме корешков, что удалось выкопать из-под снега, в лагере ничего не было. — Что вы делаете? — без интереса спросила Настя. Мужчина выставил вперёд кусок деревяшки. — Ложку. Я до войны столярничал, теперь вот… надо же чем-то руки занять. — М-м, — протянула Настя. — А вы как в плен к немцам попали? Он усмехнулся краешком губ, сдул с будущей ложки мелкие опилки и снова принялся строгать. Стружка кудрявыми ниточками падала к его замотанным в тряпки ногам. — Как все попадают. Из окруженцев я, один выжил. Они меня и взяли. Под Москвой. — Под Москвой? — удивилась Настя. — А сюда-то тогда как? Мужчина передёрнул плечами, нахмурился. — Война, — буркнул он. Настя грустно засмеялась. Словом «война» теперь объяснялось всё. Просто коротко и лаконично: война. — Ну как, — с видимой неохотой продолжил мужчина. — Сперва в подвале держали, потом в вагон всех собаками загнали и повезли. А куда повезли, шут его знает. Фрицы ж нам не докладывали. Тут выгнали да рассовали по сараям. Из моего полка… — Он запнулся. — Из сто восемьдесят пятого, стрелкового… наверное, только я один и остался. Нас вместе с командиром взяли да ещё с одним малым. Помёрли они оба. Командир уже тут помёр: расстреляли его. А тот по дороге. Задохся в тесноте. Теснота в вагоне сильная была. Окончания его монолога Настя уже не слышала: сердце вздрогнуло и затрепыхалось в груди маленьким испуганным птенцом. — Какого, вы сказали, полка? Сто восемьдесят пятого? — Именно, — кивнул мужчина. — Меня, кстати, Фёдором кличут. Он протянул ей руку, и Настя машинально пожала её. — Скажите, а у вас был Сомелевский? Игорь Сомелевский, старший лейтенант? Командир четвёртой роты? — Был такой, — кивнул Фёдор и вскинул брови. — А ты никак с ним знакома была? Его выцветшие от дыма и копоти боёв, окружённые глубокой сетью морщин глаза пристально и сурово смотрели на неё. — А я… — с трудом вымолвила она, — Настя Шимелина. В вышине протяжно и уныло каркали вороны, визжала пила — две бабы пилили положенное на козлы толстое бревно, звонко тюкал топор. С глухим звуком лопалась от мороза кора на деревьях. Настя почувствовала, как к глазам подступают жаркие слёзы, и удивилась: разве она ещё умеет плакать? — Как… как он погиб? — севшим голосом спросила она. Фёдор с тихим вздохом вернулся к своему занятию, косматые брови сошлись на переносице. — Танком его поутюжило, — хмуро сказал он и вдруг встрепенулся, заморгал растерянно и удивлённо. — Погоди-ка, красавица, а не та ли ты Настасья, невеста его, которую он вспоминал-то кажинный день? Настя зажмурилась. По щеке прокатилась одинокая слезинка и защекотала губы. Фёдор пошарил в кармане, выудил что-то и вложил ей в руку. — Вот, твоё? Завсегда он эту штуку при себе носил, — он похлопал себя по груди, — вот тут. Говорил, бережёт его эта штука. Настя разжала пальцы. На ладони лежала её ладанка с иконкой святого Георгия внутри. Она ярко засияла позолотой в ледяных лучах солнца, вспыхнула драгоценным камнем. Фёдор неловко закашлялся, схватил с земли новую деревяшку. — Говорил, что бережёт… — прошептала Настя. — Да не уберегла… — Любил он тебя, Настасья, крепко, — после недолгого молчания сказал Фёдор. — Всё говорил, что вот кончится война, так вы свадебку справите, заживёте, детишек это самое… Да вот видишь, как оно обернулось-то. Ты-то сама как тут очутилась? Настя горько усмехнулась: — Война. Фёдор с тяжёлым вздохом покачал головой, а она быстро отёрла с век набегающие слёзы и встала. Мелькнуло воспоминание: Игорь с улыбкой целует зажатую в кулаке ладанку, щурясь от ярких солнечных лучей, к чистому ясному небу стремительно несётся густой чёрный дым, и паровоз с красной звездой на стальной груди начинает набирать ход. Длинно кричит гудок, стучат часто и дробно колёса, увозя вдаль её несбывшееся будущее. — Спасибо вам, — едва слышно прошелестела Настя. — Спасибо. Она хотела бы ещё о многом расспросить Фёдора, но силы полностью покинули её, лишь знакомая уже пустота вновь затянула в свое страшное бездонное нутро. Душу будто скрутили жгутом, горло сдавило. Война. Да, этим словом теперь объяснялось всё.