Нормандия Неман

Утром ребята пригнали в лагерь набитый доверху деревянными ящиками, крытый брезентом грузовик, который увели с немецкого склада. На крышках ящиков красовался чёрный нацистский орёл, а внутри были аккуратно уложены банки с тушёнкой, шоколадные плитки в хрустких обёртках, большие караваи хлеба и мягкие сдобные булки, в бумажных пакетах лежали кольца жирной копчёной колбасы. Глядя на всё это, Настя невольно сглатывала слюну. Сущее богатство! А ещё там был кофе — настоящий кофе, в жестяных банках с обведённой в круг чёрной свастикой на тускло блестящих боках. — Видала, как фашисты жрут? — прошептал Илья за её спиной. — Хорошо жрут, гады. Сытыми ходят. Он был ещё бледен, серые бесцветные губы растрескались, под глазами пролегли тёмные круги, радужки потускнели. В коротких взъерошенных волосах поблёскивали мелкие снежинки. Он зябко кутался в старую замызганную кацавейку без пуговиц, шмыгая красным носом. Настя окинула его критическим взглядом. — Ты бы пошёл отдохнул, — посоветовала она. — Худо тебе, по лицу вижу. Илья махнул рукой, неразборчиво буркнул что-то и заковылял к машине, чтобы помочь остальным разгрузить ящики. Ребята работали споро и быстро, то и дело звучал смех, мелькали улыбки. В лагере поднялась оживлённая суета: деловито сновали туда-сюда бабы, дети возбуждённо прыгали вокруг грузовика, стремясь поскорее заглянуть внутрь ящиков, чтобы первыми увидеть заморские деликатесы и потрогать пальцами необычные сигаретные пачки. Командир стоял чуть поодаль и устало наблюдал за разгрузкой, опираясь на толстую кривую палку. Помогать Илье не разрешили, и он с обиженной, как у ребёнка, миной привалился спиной к борту кузова и закурил самокрутку. — Фу, — вместе с дымом выдохнул он и поморщился. — Горчит катенька. — Ничего! — весело отозвался Сашка, спуская вниз очередной ящик. — Тут штук двести фашистских сигарет, они небось не горчат! Илья с досадой зыркнул на него и глубоко затянулся крепким сизым дымом. Дядя Яша вылез вперёд с изящной удлинённой бутылкой в руках и выставил её перед собой. — Во! Глядите! Вино немчураческое! Ну-ка, как называется… — Он принялся, щурясь, разглядывать белую этикетку, потом прочитал по слогам: — Де ладоусетте, поуилли фуме. — И усмехнулся: — Ну и названьица! Настя протянула руку и попросила: — Можно? На этикетке сверкал в солнечных лучах герб французского винного дома «Де Лядюсет». Она пробовала однажды такое вино, когда была в гостях у отцовского друга и коллеги по совместительству. — Это французское вино, не немецкое, — сказала она. — Пуйи-Фюме де Лядюсет. Виноград на него выращивают в долине Луары, в области Пуйи-Фюме. Отсюда первая часть названия. Илья с интересом глядел на неё, а дядя Яша выпучил глаза и удивлённо засмеялся: — Ишь ты, в винах разбираешься? Настя криво усмехнулась и положила бутылку обратно в ящик. — Нет, просто по-французски хорошо говорю. Учила в институте. Стояла тихая безветренная погода, свежий, непритоптанный ещё снег чуть поскрипывал под ногами, ломкий льдистый воздух холодил кожу. Голоса в нём будто рассыпались, становились громче, отчётливей, хотя тишина обступала их со всех сторон. Никакой связи со внешним миром, никаких вестей, ничего — только бесконечная глубокая тишина. А вдруг немцы уже давно разгуливают по московским тротуарам, пока они прячутся тут, в глубине леса, отвоёвывая у жизни каждое мгновение? Настя отошла в сторону, вымыла руки холодной водой и посмотрела на себя в треснутое по краю зеркало, что висело на дереве рядом с умывальником. Из серебристой глубины на неё глянуло бледное лицо со впалыми щеками и блестящими зелёными глазами. Они походили на глаза затравленной дикой кошки — чуть раскосые, с хищническим прищуром, а в глубине их затаилась тихая отчаянная горечь. И злоба. Маленькая, колючая, обжигающая. Будто в Настиных венах текла отнюдь не кровь, а ненависть. Текла бурным потоком раскалённой лавы, раз за разом впиваясь в сердце. Она стала другой, изменилась. Вместо весёлой беззаботной девчонки с длинными толстыми косами на её место пришла суровая женщина — усталая, озлобленная, вымотанная. Настя вглядывалась в своё лицо, не желая верить, что это действительно она. Даже взор стал другим — осторожным, внимательным, опасливым, в улыбке уже не было прежних жизнерадостности и оптимизма, да и улыбалась она теперь нечасто. Ребята сняли с грузовика последний ящик. Сашка приподнял бурый, в тёмных пятнах от воды брезент, что дохлой медузой валялся в углу, и изумлённо присвистнул: — Да тут рация! Илья бросил самокрутку и с любопытством заглянул в тёмное, пропахшее грязью и сыростью нутро грузовика. Сашка поднял какой-то ящик и, выпрыгнув из кузова, грохнул его на поленницу. — Надо же, и правда рация! — воскликнул командир и подошёл ближе, потом обернулся. — Ну-ка, Илья, глянь. Работает? В карих, словно два ореха, глазах Ильи горел интерес. Он осторожно, с благоговением, будто нечто драгоценное, тронул похожую на телевизор установку, вытянул какую-то проволоку. — Антенну повыше задрать надо, — сказал он. Парни подхватили проволоку и потянули наверх. Сашка проворно взобрался на крышу землянки и ловкими движениями прикрутил её к мощному суку раскинувшейся под снежным покровом липы. Илья нацепил наушники, щёлкнул переключателями, покрутил большие круглые ручки. — Работает! — ликующе провозгласил он. — Работает фашистское радио! Работает, окаянное! Он с довольным лицом подкрутил ещё какие-то ручки, пальцы его легли на ключ. Командир стоял рядом, заложив руки за спину. — Толково, — одобрил он. — Непонятно только, как она там оказалась, но да ладно. С нашими связаться можно? — Можно, — кивнул Илья. — Только частоту нужно знать. — Частота семь-четырнадцать. Стучи сразу в центр. Илья сосредоточенно нахмурился, засопел, снова защёлкал переключателями, потом что-то быстро отстучал ключом и с видом победителя посмотрел на командира. — Готово. Передал им привет от Веденеевского отряда. Тот вскинул брови. — Почему от Веденеевского? — Ну, так вы ж Веденеев, — рассмеялся Илья. — А кто у нас командир? Настя знала, что и Юрий, и Сашка, и Илья — однополчане. В боях за Калинин их полк попал в окружение и был разбит, и они трое уцелели только благодаря счастливой случайности: блиндаж засыпало землёй от взрыва противотанковой мины. Куда ушёл фронт, ни один из них не знал, и они плутали по сосновому бору неделю, прячась от оккупировавших все деревни немцев и надеясь выйти на своих, но наткнулись только на группку озябших перепуганных беженцев из близлежащих сёл. Так и начал собираться их партизанский отряд. Как-то раз Илья, когда возвращался из разведки, подобрал на краю леса худую большеглазую девчонку. Она сидела в занесённой гнилой палой листвой небольшой низинке у самой кромки леса и крепко прижимала к себе скрипку. На её заострённом бледном лице темнела разводами бурая запёкшаяся кровь, в тёмных глазах плескался дикий первобытный ужас. Илья закинул ремень автомата на плечо, присел перед ней на корточки. — Ты чего тут делаешь-то? Пойдём, немцев тьма кругом, увидят — по головке не погладят. Она испуганно мотнула головой и уставилась на него загнанным в ловушку зверьком. Илья со вздохом попытался забрать у неё скрипку, но она с яростью вырвала инструмент из его рук и снова прижала к себе — словно ценную редкую реликвию. Илья успел заметить, что и скрипка тоже вымазана кровью. — Ну идём же, — ласково сказал он и улыбнулся. — Ничего плохого я тебе не сделаю. Идём. Девушка недоверчиво посмотрела на него, потом протянула руку, но, едва поднявшись, снова рухнула в листья и заверещала так, будто увидела медведя. Как только они пришли в лагерь, она юркнула в землянку и забилась в угол, всё так же прижимая к себе скрипку и боязливо озираясь вокруг. Любой шорох, любой звук отражался ледяным страхом в её громадных глазах, она вжималась в стенку и вся собиралась в комок. И лишь позже она рассказала о том, что с ней произошло. Когда в их деревню вошли немцы, тут же был отдан приказ: всех евреев свести к сельсовету, где теперь располагалась германская комендатура. Полицаи, спеша побыстрее исполнить приказ своих новых хозяев, зашарили по избам, повыволакивали на улицу людей и пинками погнали по раскисшей от грязи дороге. Майя успела взять с собой только скрипку — она лежала в раскрытом чехле на письменном столе в её комнате. Просто машинально взяла первое, что попалось под руку, после чего Мишка Кукарёв, бывший одноклассник, вытолкал её на улицу и бесцеремонно спихнул с невысокого деревянного крылечка. А когда Майя попыталась что-то спросить, вместо ответа грубо ткнул автоматом в спину, и она послушно пошла вперёд и влилась в людскую вереницу. Всего их было около пятнадцати человек. Их заперли в конюшне, выставили стражу из двух полицаев и строго приказали сидеть тихо. Тут же пошёл слух: их собираются отправить в Польшу, в специальный лагерь для евреев, а тут они будут ждать поезда. О том, что ближайшая железнодорожная станция находилась в тридцати километрах от их деревеньки, не думал никто. Наверное, отвезут туда на грузовиках. На следующее утро, едва только занялась бледная осенняя заря, деревянные скрипучие двери распахнулись. Полицаи стучали палками по загонам, орали, швыряли людей к выходу. Майя, кутаясь в тоненькую кофточку, поспешила за всеми. Две младшие сестры, Лиора и Фира, шли впереди неё, держась за руки. Лиора прижимала к груди свою любимую игрушку — коричневого плюшевого мишку с чёрными глазами-пуговками и с розовым атласным бантом на шее. Фира испуганно озиралась по сторонам и жалась к сестре, то и дело спрашивая у матери: — Мы сейчас поедем в Польшу, да? А там нас отпустят? Почему нам не разрешили остаться дома? Мама что-то ласково отвечала ей, гладила по длинным блестящим волосам дрожащей рукой. Но привели их не к машинам, а к вырытой в земле на околице деревни глубокой яме. Ночью ударили первые в этом году заморозки, и куча земли на её краю смёрзлась, покрылась хрупкой голубоватой коркой льда. На тонких стебельках травы искрился иней. Рассветало медленно, неохотно — по-осеннему. По горизонту тянулась блёклая полоса тусклого света. Она цеплялась за кроны чернеющего вдали леса и медленно карабкалась вверх, по полю полз сизый утренний туман, а на фоне неба чёрным силуэтом выделялась маленькая бревенчатая церквушка с покосившимся крестом на куполе. Построили её ещё в прошлом веке, но использовали по назначению недолго. После революции, когда бога официально отменили, там был устроен сперва склад, потом — столовая. Теперь же она служила пристанищем для диких птиц, что вили гнёзда на деревянных балках под её потолком. Пальцы тут же озябли. Майя поёжилась, стиснув в руках гриф скрипки. Холод колол тело, обволакивал ледяным коконом и пробирался под одежду. Она поплотнее запахнула края кофты и потёрла ладони друг о друга в попытке согреть. Но одежду им велели снять. Майя озадаченно стащила платье и кинула в общую кучу, оставшись в одной только тоненькой шёлковой сорочке, потом нехотя сняла туфли. Немцы масляными взглядами скользили по её буйно-молодому хрупкому телу, что-то говорили друг другу и скалили зубы в мерзких ухмылках. Она тряхнула распущенными кудрявыми волосами и гордо вздёрнула подбородок. Если хотят, пусть пялятся, но никогда она не покажет им своего страха! Когда все столпились, как было приказано, на краю ямы, вдоль них важно прошагал какой-то немец в фуражке с высоко вздёрнутой тульей. Его голубовато-серые глаза внимательно осматривали каждого, густые брови хмурились. Потом он отошёл в сторону, развернулся на каблуках и, не отрывая от них пристального взгляда, сказал что-то другому офицеру. Их кожаные чёрные плащи блестели в рассветных лучах, лаяли злющие овчарки, разрывая мглистую рассветную тишину. Плакал ребёнок. И вдруг второй офицер поманил Майю рукой. Она изумлённо смотрела на него, но не двигалась с места, и тогда один из солдат шагнул к ней, оттолкнув в сторону Фиру, схватил за локоть и выволок вперёд. Офицер что-то сказал. — Играй, — перевёл Пётр Васильевич, сельсоветский бухгалтер, которого немцы назначили деревенским старостой. — Что? — недоумённо переспросила Майя. Наверное, она ослышалась. Зачем ей сейчас играть на скрипке, тут, возле полураздетых замёрзших людей? Немцам музыки захотелось? — Играй! — сурово насупился Пётр Васильевич. — Глухой она тут притворяется, жидомразь! Майя повернулась к офицерам и нерешительно подняла скрипку. Солдат снова дёрнул её, заставив отойти в сторону от ямы, и она утопла босыми ступнями в холодной вязкой грязи. Порыв ветра схватил за подол сорочки, затеребил волосы. — Играй давай! — грозно повторил староста и замахнулся на неё кнутом. Майя вскрикнула, отскочила назад и заиграла первое, что пришло на ум: шестую симфонию Моцарта, «музыку ангелов». Мелодичные звуки музыки растекались по притихшей деревне, уносились в покрытое рваным туманом поле, смешивались с неугомонным, неумолчным лаем собак. Солдаты зашевелились, выстроились в шеренгу, и офицер отдал какой-то приказ. Они вскинули винтовки, дула плюнули ярким огнём и на секунду нежный плач скрипки перебил оглушительный унисонный залп. Скрипка выпала из ослабевших пальцев и шлёпнулась в грязь. Пули красными кляксами впились Фире в живот, переломили её ещё детское тело, и она неуклюже повалилась назад, увлекая за собой Лиору. И только тут Майя поняла, для чего была вырыта эта яма. В отчаянной попытке вдохнуть она бессмысленно хватала раскрытым ртом воздух, который, казалось, вдруг уплотнился, стал вязким и жидким, как кисель, пока из груди не вырвался дикий звериный крик. Почему-то немцы не расстреляли её вместе со всеми. «Добрый» офицер даже позволил ей похоронить тела родителей и сестёр. Майя плохо помнила, что было дальше. Воспоминания мелькали кадрами затёртой киноленты: мутные, смазанные, неясные. Кто-то толкает её в спину, и она падает в заполненную телами людей яму, ползёт на коленях, ощущая ладонями что-то мягкое и тёплое. Руки окрашиваются в красный цвет. Чьи-то плечи, спины, лодыжки, лица… Где скрипка?! Где её скрипка?! Зачем немцы забрали скрипку?! Майя посмотрела вниз и с воплем отдёрнула руку: она опиралась ладонью на лицо Лиоры. Сестра глядела прямо на неё тусклым, ничего не выражающим взглядом, ветер шевелил глянцевые каштановые волосы, дёргал тесёмки длинной ночной рубашки. Из уголка губ стекала по веснушчатой щеке густая бордовая струя, а на груди расплывались три красных пятна — словно три мака распускали свои трепетные лепестки. Рядом сиротливо лежал плюшевый медвежонок с бантом на шее. Майя, неразборчиво бормоча молитву, опустила ей веки, и на детском лице остались смазанные кровавые отпечатки пальцев. И тут дикий кошмарный ужас ударил её по рёбрам и расползся внутри плотной липкой паутиной, вгрызся в сердце своими острыми, как лезвия, зубами. Майя понимала, что её рвёт. Рвёт прямо на тела друзей, родных, односельчан. По лицу текли тягучие слёзы, а её всё выворачивало и выворачивало, пока желудок, казалось, не слипся. Он изрыгнул из себя остатки чего-то вязкого и горького, и затрясся, заметался в животе, как пойманный в капкан волк. На краю ямы стояли немцы и полицаи и наблюдали за ней — с интересом, будто смотрели захватывающее кино. Их силуэты нависали над ней подобно теням дьявола. Торчали дулами вверх автоматы. Один из немцев что-то сказал на своём лающем языке и сбросил вниз скрипку со смычком. Майя быстро схватила её и что было сил прижала к себе. Солдаты засмеялись. А потом было раскинувшееся перед ней заиндевелое поле с чёрной щёткой леса на горизонте, крики и весёлый смех за спиной. Она бежала, а ей улюлюкали в спину, несколько раз над головой взметнулся огненный веер автоматных очередей. Ветер бил наотмашь по лицу, пробирал до костей, ступни колола сухая трава, а руки крепко прижимали к груди скрипку. Бежала она до тех пор, пока не свалилась в небольшую ложбину у кромки леса. Из почерневшей, схваченной морозом палой листвы тонкими иглами торчал сухостой. Майя скатилась по склону, ветки с хрустом ломались под тяжестью её тела, раздирали кожу, а она что было сил стиснула скрипку в объятиях в страхе потерять. Почему-то ей казалось, что очень важно сберечь её. Как напоминание, в какой именно момент жизнь разломилась на две части. Через два дня её нашёл Илья. Настя, узнав эту историю, ужаснулась. Господи, до каких ещё зверств могут опуститься немцы? Ответ из центра пришёл спустя день. Илья старательно записал обломком карандаша на клочке промасленной бумажки шифровку и долго, не отрываясь, корпел над ней. Командир нетерпеливо понукал его: всем не терпелось узнать новости из внешнего мира. Наконец Илья поднял голову. — Велят вести мелкую диверсионно-подрывную деятельность, — сообщил он, и поморщился, схватился за свою рану, о которой забыл. — И ещё велят искать другие отряды и соединяться с ними. Скоро будет подмога. Диверсантов пришлют. Он встал со скамьи и, побледнев, пошатнулся и ухватился обеими руками за край стола. Тут же подскочила Майя — хрупкая, тоненькая, как молодая берёзка — и заботливо поддержала его. — Что такое, миленький? Голова закружилась? — пропела она своим тихим серебристым голоском. — Идём. Полежать бы тебе. Измучился совсем. Майя по-особому к нему относилась: с трепетом, теплотой. Она увела его из командирской землянки, и Настя с Юрием остались вдвоём. Юрий отрешённо смотрел в одну точку, размышляя над чем-то, Настя молчала. Последнее время мысли одолевали её сильнее обычного, буквально атаковали мозг, как яростные бомбардировщики, и она постоянно чувствовала себя усталой и разбитой. Сказывалось и физическое состояние: вынужденный голод, болезни. Её сотрясал мощный густой кашель. В груди, казалось, дремал, свернувшись плотным кольцом, змей. Его блестящие бока давили на рёбра и разрывали её изнутри, перекрывали доступ воздуха. — Я думаю, — пробормотал командир и постучал пальцами по краю столешницы. — Думаю… Надо бы разузнать, где у немцев скрытые огневые точки, куда они пулемёты свои запрятали… Если немцам пакостить по-маленькому, так нужно бы тогда мост на Андреевку разломать. Пока восстановят, сколько времени потеряют… Он взглянул на Настю, словно только сейчас сообразив, что она рядом, провёл рукой по волосам и вдруг спросил: — Пойдёшь в Андреевку? Ребятам нужно помочь, в одиночку не справятся. А мужчины, тем более, чужие обязательно привлекут внимание. — Узнавать, где у немцев пулемёты запрятаны? — усмехнулась она и подавилась кашлем. — Пойду. Только оружие мне дайте.