Нормандия Неман

Болезненный морок наконец спал, и Настя впервые за долгое время стала чувствовать себя нормально. Правда, на улицу выйти не отваживалась, да и силы восстановились ещё не полностью, хотя проснулся здоровый аппетит. Майя принесла ей в землянку куриный бульон с ломтем чёрного хлеба, и она за обе щёки умяла угощение. Супчик был просто загляденье: наваристый, золотистый, с красными звёздочками моркови. Такого Настя не ела уже давно. К середине дня солнце вырвалось из плена тяжёлых серых туч, и его тоненькие яркие лучи, протиснувшись в щели между дверных досок, забрались в землянку. Настя с наслаждением подставила им лицо, и по бледной коже заскользило их зимне-скудное, но всё же ласковое тепло — словно чья-то рука осторожно, почти не касаясь, гладила её по заострившимся скулам и щекам, на которых ещё горел румянец лихорадки. Измученный болезнью организм требовал отдыха. Настя не заметила, как снова уснула. Короткие обрывочные мысли перемежались такими же воспоминаниями, путались между собой, играя в чехарду. Женя погибла. В лагере каким-то образом очутился французский лётчик. Как он сказал, его зовут?.. Марк Робер Дефоссе… Настя глубоко вдохнула и на выдохе медленно, шёпотом произнесла это имя. Он правда был, или ей всё приснилось?.. И глаза его приснились?.. Такие синие-синие, совсем как небо после грозы весной… Где-то она уже видела такие глаза, но где? Вспомнился дождливо-тёплый летний день 1940 года. Настя, задыхаясь от волнения и радости, бежит к военной части, держа в руках босоножки. Мокрые пряди волос липнут к лицу, вымоченное ливнем лёгкое платье впечатывается тканью в тело. Босые ноги скользят по размокшей земле и траве, такой яркой и свежей, изумрудно-зелёной, а с неба стеной хлещет вода. Но солнечный луч уже позолотил края хмурых грозных туч, и скоро они исчезнут, уступив место удивительной яркой синеве — совсем такой же, как его глаза. Она видит его. Высокий, широкоплечий, подтянутый, он выходит с КПП военной части. На плечах висит блестящий от дождя плащ, из-под примятого капюшона выглядывает лейтенантская фуражка с сияющей красной звездой на тулье. Настя останавливается, чтобы перевести дыхание, прижимает к груди ладонь. — Игорь!.. Он вскидывает взгляд, и она срывается с места. Мгновение — и вот они уже в объятиях друг друга. Игорь крепко прижимает её к себе одной рукой, а другой убирает с лица налипшие прядки и нежно смотрит в глаза. — Настя… Настенька… Она обвивает его руками за шею, а он касается её щёк лёгкими порхающими поцелуями. Тонкие девичьи пальцы скользят по грубой ткани плаща, по короткому мягкому ёжику волос на затылке. Игорь подхватывает её на руки. — Ты зачем приехала? Я же сказал, что сам. — Не утерпела, — улыбается Настя и трётся носом о его висок. От него пахнет табаком и дождём. — Соскучилась. — Мокрая вся! — сердится он. — А если простудишься? Сон растворился в сиянии солнца, и Настя приподняла веки. Синие глаза и улыбка, спокойно-ласковый взгляд и тепло рук… Она не без труда села на жёсткой лежанке, стёрла со лба тонкую плёнку пота и облизнула пересохшие губы. В голове гудело, но Настя настойчиво пыталась поймать воспоминания. Это было важно. Потому что она видела эти глаза не во сне — и совсем недавно. Но припомнить никак не получалось. В конце концов она устало отбросила от себя мысли. В груди удушливой змеёй свернулся кашель и давил на рёбра своими тугими боками. Сердце билось тяжело, с надрывом, кровь громкой пульсацией шумела в ушах, надбровные дуги опоясала ноющая боль. Настя потёрла их пальцами. Реальность возвращалась медленнее, чем хотелось бы, и она всё ещё путала сон и явь, они смешались в один неразделимый поток. Настя встала и на ватных ногах поплелась к двери. Сидеть в землянке и дальше было выше её сил, тёмное тесное пространство пропахло керосином и плесенью, закопчённые сажей, замшелые стены, казалось, давили на неё. Она рывком распахнула дверь и зажмурилась: до боли яркое солнце ударило по глазам. Лагерь жил своей жизнью. Кто-то пилил дрова, кто-то топил снег и вываривал в кипятке одежду. Немецкий грузовик по-прежнему стоял у крайней землянки, зияя чёрным брезентовым нутром, а рядом с ним высились поставленные друг на друга деревянные ящики. Половину из них уже приспособили под хозяйственные нужды, другая же половина пока пустовала. Настя побродила по лагерю, заглянула в командирскую землянку. Никого. Только белеют на колченогом столе листы бумаги да остро пахнет отсыревшим деревом и мёрзлой землёй. Она закрыла дверь и оперлась на неё спиной. Веки снова начинали тяжелеть, тело сковала усталость — болезнь крепко вцепилась в неё своими клещами, не желая признавать своего поражения и отступать. Но Настя уже чувствовала, как новые силы медленно, но верно наполняют уставшие мышцы. — Настя, — услышала она знакомый голос и обернулась. — Ты как? Лучше уже? Перед ней стоял командир. Истрёпанная фуражка поблёскивала инеем, старая шинелька была застёгнута на все пуговицы. — Да. Лучше. Он щурился от солнца, внимательно вглядываясь в её лицо. — Значит, не обманул… — Кто? — Француз этот. Сказал, завтра встанешь от этой его микстурки. — Он усмехнулся. — И правда встала. А я не верил. Настя помнила. Ночь, слабый свет тряпичного фитилька, блестящие, как у ворона, тёмные глаза. Водка с чёрным порохом — по-суворовски. Французский лётчик. Его глубокий бархатистый голос, который почему-то хочется слушать бесконечно, и весёлый заразительный смех. Уголки чётко очерченных губ приподнимались в лукавой улыбке, и Настя неосознанно желала утонуть в ней с головой, раствориться, забыв и про болезнь, и про войну, и про боль. Завернуться, как в тёплый плед, в его голос и остаться там навсегда… Значит, Марк Робер Дефоссе ей всё-таки не приснился. Настя сморгнула это неясное ночное воспоминание. Командир пристально вглядывался в её лицо, видимо, пытаясь понять, как она себя чувствует. — Всё хорошо, — заверила его Настя. — Ещё денёк и вернусь в строй. — Ну понятно, — недоверчиво хмыкнул он. — Люди нам сейчас позарез нужны, так что ты уж, Настасья… И тут она увидела Марка. Он пилил положенное на козлы бревно, иногда стирая со лба пот тыльной стороной ладони. — А что это он делает? — с изумлением спросила Настя. Вопрос не предназначался кому-то, скорее, самой себе, и был риторическим, но командир, оглянувшись, ответил с короткой и, как показалось Насте, язвительной ухмылкой: — Давеча связались с его командирами, обещались самолёт за ним прислать. А пока пусть общественно полезным трудом занимается. Не сидеть же ему без дела? — Самолёт? — ещё больше удивилась Настя. — Ага, — хохотнул командир. — Француз же, не хухры-мухры тебе какие-нибудь. Это про наши жопы они там не думают, перемрём, да и ладно. А про интуристов они всегда думают. — В его голосе на мгновение зазвучала сталь. Он распахнул дверь в землянку и шагнул внутрь. — А ты, Настя, на морозе-то больно долго не гуляй, только от хвори отошла. Опять не свались. Настя улыбкой поблагодарила его за заботу, думая о своём. Её взор не отрывался от Марка. Тот не смотрел в её сторону, но почему-то Настя была уверена: он знает, что она тут. Командир с громким стуком захлопнул дверь, и Настя невольно вздрогнула. И чего он так взъелся на Марка, как будто тот ему личный враг? За что невзлюбил? Почему не доверял, понятно, но Настя чувствовала, что в его отношении к французу было что-то личное. Впрочем, её это нисколько не заботило и не интересовало. Самолёт за «интуристом» и правда прислали — через пять дней. Настя и Марк провели их практически вместе. Он — потому что никто больше в лагере по-французски не говорил, она — потому что чувствовала необъяснимое влечение. Настю буквально тянуло к Марку, будто их связывала незримая тонкая ниточка, и она никак не могла отделаться от этого «наваждения». И оно пугало её тем больше, чем сильнее возрастало. Марк казался ей кем-то из прошлого, какой-то важной, неотъемлемой частичкой прежней жизни, за которую она до сих пор судорожно хваталась, не смея признаться в этом даже себе самой. Марк обладал поистине магическим магнетизмом. Насте никогда не доводилось встречать таких людей: настоящих, искренних до последней капли. Простой и лёгкий, Марк в то же время был твёрд, как скала, с несгибаемой железной волей и необычайной тягой к жизни. Наверное, именно эти качества и влекли Настю с силой, сопротивляться которой у неё не имелось ни сил, ни желания. Они не говорили о чём-то особенном или личном — так, обо всём и ни о чём. Он рассказывал ей о своём детстве, которое прошло в предместьях Парижа, о родителях и «до ужаса упрямой и несговорчивой» тётушке Арабель. — Ей исполнилось уже шестьдесят семь лет, — со смехом говорил он. — О, она очень красива до сих пор! У неё длинные волосы, почти до пояса. Полностью седые. Она каждый день наносит макияж и выходит на прогулку, а после ест круассаны с кофе в нашем любимом кафе. Кстати, она была замужем четыре раза. Настя смеялась, представляя себе тётушку Арабель. Марк, по всей видимости, очень любил её, потому что говорил о ней много и охотно. — Вы не представляете себе, Настя, что это за женщина! Она бесстыдно флиртует с мужчинами, курит сигареты и смотрит фильмы о любви. А уж её сарказму и чувству юмора позавидует любой! Тётушка очень любит завивать волосы, надевать платье и сводить с ума мужчин по всей округе. Она говорит, что её искры ещё не погасли! Просто неисправимая кокетка. И если она что-то задумала, то отговорить её невозможно. — Он помолчал. — Боюсь представить, какой она была в молодости. Наверное, похожей на бурю. Его губы изогнулись в уже знакомой Насте мягкой улыбке. Он пригладил ладонью волосы, запахнул поплотнее дублёнку и подышал на озябшие руки. Настя встрепенулась. Костёр понемногу угасал — она совсем забыла, что нужно подбрасывать дрова. Марк присел на корточки и кинул в него пару толстых веток. Налипший на них снег сердито зашипел, закапал водой прямо в сердце жёлтого пламени, языки которого отражались в глазах Марка ясным отблеском. Их обступала морозная ветреная ночь. Поскрипывали деревья, безмолвно спали засыпанные снегом землянки, в тёмном небе висел тонюсенький серп нарождающейся луны. Щёки Марка горели пунцовым румянцем, а Настя прятала руки за пазухой в попытках согреть. Впрочем, она совсем не ощущала холода. Рядом с Марком было по-настоящему тепло и уютно, будто они находились не в глухом непролазном лесу, а дома в гостиной. В кристальном воздухе мельтешили искры, окутывали их своим огненным коконом и устремлялись вверх, к кронам равнодушных могучих сосен. — А у вас, Настя, какое было детство? — тихо спросил Марк. Настя стушевалась и растерянно уставилась на него. Что ему рассказать? — Оно было счастливым, — подумав, ответила она. — Бантики, туфельки, платьица, куклы. Первый школьный звонок, подруги… И со вздохом умолкла. У неё не было упрямой тётушки Арабель, рассказывать о которой было бы смешно и занятно. Её детство прошло в Калинине, в обычной семье. Марк подбросил ещё дров в костёр. Пламя разгоралось, с аппетитом пожирая мокрое дерево, трещало и бесновалось, выкидывая снопы искр и отгоняя прочь темноту. И Настя вдруг подумала, что днём Марк совсем другой: серьёзный, сдержанный. А сейчас открытый, настоящий, тёплый и словно бы до боли знакомый. В их общении не было натянутости или неловкости, не было стеснения, всё проходило настолько естественно и легко, будто они были знакомы с пелёнок. И Настя молча удивлялась: разве такое возможно, чтобы вот так запросто говорить с незнакомым человеком, с иностранцем? Ей ни секунды не пришлось привыкать к нему, к его манере общения — она просто приняла это всё с той же изумительной лёгкостью, которую неотступно ощущала с ним рядом. «Так не бывает», — думала она, инстинктивно пытаясь выискать подвох. Но его не было. А был только Марк с его неповторимой искренней улыбкой, когда один уголок губ приподнимается чуть выше другого. Марк с лукавым прищуром синих глаз, что в пламени костра казались почему-то чёрными. Она не влюбилась в него, нет. Её неудержимо тянула именно его простота и открытость. Настя с её измученной, искалеченной душой возрождалась рядом с ним, становилась прежней, собой, и раны понемногу затягивались, переставали кровоточить и саднить. — У меня была семья, — продолжила Настя, бездумно глядя на танцующие языки пламени. — Младший брат, мама, папа. Я всегда считала, что мир стабилен и нерушим, что такой жизнь будет всегда. А потом война. И всё так закружилось, стремительно, быстро, как в водовороте, что я ничего не успела осмыслить… понять… Поверить, что теперь одинока. Марк внимательно слушал её, не перебивая, и Настя чувствовала, что её слова находят живой отклик. И вдруг ей захотелось рассказать всё. Всё без утайки, вывернуть наизнанку душу, открыться перед этим удивительным человеком, который, она была уверена, поймёт и не осудит. Морозный ветер касался разгорячённых щёк своими ледяными пальцами, теребил пуховой платок и хватал за полу потёртого ватника. Марк всё так же сидел на корточках у костра, сложив перед собой руки. И Настя выплеснула ему всю свою боль, все страхи и сомнения, что терзали её и нависали над ней безмолвными тенями, сражаться с которыми приходилось каждый день, каждую минуту и секунду. Они держали её в стальных клещах, не отпускали, и Настя погибала, понимая, что возврата к прежней жизни уже не будет никогда. А как научиться жить в той суровой и страшной реальности, что принесла с собой война? Первое время ею владели ярость и злость. Убить всех захватчиков! Убить! Убить! Упиваться, наслаждаться их кровью! А потом волна ярости схлынула, обнажив душу. Война прошлась по ней, оставив неизгладимый след — словно уродливый кровоточащий рубец, и Настя не представляла, как в одиночку справляться с этим, как не ожесточиться, не потерять те частички веры и любви, что ещё сохранились после всего, что случилось? Марк поднялся и присел рядом с ней. — Я вас понимаю, Настя, — выдохнул он, и с его губ соскользнуло облачко пара. — И вы понимаете, что нельзя так. — Как? — Даже в нечеловеческих условиях нужно сохранять человечность. И я знаю, насколько трудная эта задача, Настя. Но необходимо справиться, чтобы не превратиться в бесчувственное тело без души. Они замолчали на минуту. — А как это получается у вас, Марк? Настин голос дрожал. Он был пронизан болью и страхом, которые вырвались, наконец, наружу в словах. Как справиться, если потерял всё самое дорогое и важное? Как справиться, если видел смерти и кровь, лишения, голод и судорожный страх будущего? Марк покачал головой. — Я не знаю. Я просто живу. Потому что другого выбора у меня нет, только жить. А дальше… Как-нибудь, но будет, поверьте. Не может быть такого, что не будет никак. Он осторожно взял её ладонь в свою и слегка пожал. Настя ответила на пожатие. В груди разгорался болезненный пожар, сердце неистово гоняло кровь, и она то приливала к её лицу, то комком замирала где-то в животе, а потом опять бежала по венам. В голове снова загудело. Когда на обледенелое небо вскарабкался ленивый, тусклый зимний рассвет, пришло сообщение: сегодня за час до полудня прибудет самолёт за Марком. Место посадки уточнялось за минуту. Настя всей душой ощущала горечь. Вот и подошло к концу их с Марком короткое знакомство. Кто знает, увидятся ли ещё? Она старалась затолкать чувство тоски куда-нибудь в самую глубь подсознания, но оно вновь и вновь настырно всплывало. Настя ожесточённо вышагивала по лагерю, ругая саму себя. Ну надо же так привыкнуть к человеку за каких-то пять дней!.. Внезапно перед ней возник Марк. Синие глаза смотрели просто и открыто, на губах играла уже хорошо знакомая мягкая улыбка. — Настя, — тихо сказал он. — Я связался с моим командиром. У нас в части нет переводчика с французского. Он загадочно умолк. Настя тоже молчала. — Они дали согласие, чтобы этим переводчиком стала ты. И снова молчание. Настя не верила своим ушам. О чём он вообще говорит? Каким ещё переводчиком? — Но я же… — наконец ответила она. — Я не военнослужащая… Да и переводчиком не работала, я же не доучилась… — Документы сделают в военкомате, — серьёзно сказал Марк. — Настя, идёт война. Сейчас все военнослужащие. Ты полетишь со мной?

***

Через несколько дней, после блужданий по кабинетам военкомата, Настя наконец получила книжку красноармейца со свой фамилией. — Оформляйте в пятьсот восьмой! — кричал в трубку слишком молодой для петлиц майора парень. — Да, лётно-истребительный!.. Ну а я что говорю! Да, Шимелина. Анастасия Алексеевна Шимелина. — Он помолчал. — Пятьсот восьмой, военный переводчик!.. Лётно-истребительный! Трубка, звякнув, шмякнулась на чёрный телефонный аппарат рядом с гипсовым бюстом Ленина, и майор вопросительно уставился на Настю. Пальцы его тарабанили по столешнице. — Ну? Что стоим, товарищ Шимелина? «Товарищ Шимелина» повела плечом. Она была растеряна, не знала, что делать. Майор нетерпеливо махнул рукой — иди, мол, — и полез в ящик стола. Настя всё так же стояла на месте. — Да чего встала-то, как истукан? — Майор вскинул бровь. — Давай уже этого… того-самого… без тебя дел завались, выше крыши. Иди в шестнадцатый, там тебе скажут, в какую группу тебе. — И добавил: — Твой вопрос решён положительно. В дверь коротко постучали. Через мгновение она приотворилась и в неё просунулась голова чернявого паренька в пилотке. — Товарищ майор, тут опять этот пришёл. — Кто? Савин, что ли? — Ага, Савин. — Да гони ты в шею мелюзгу эту, — сморщился майор. — Воевать он хочет, ишь ты, а у самого молоко на губах не обсохло. — Есть! — ответил солдат и со стуком закрыл дверь. На столе затрещал телефон, и майор поднял трубку, пересев со стула на стол: — Слушаю. — И снова махнул Насте рукой. — Да, да. А как же! Конечно, сделали. Настя вышла. В узком, залитом дневным светом коридоре стояли двое солдат с ППШ, сновали туда-сюда люди с бумагами в руках. У стены топталась стайка молоденьких девчонок. Настя растерянно застыла на месте. А где тут шестнадцатый кабинет? Здание военкомата было немаленьким. До сих пор не верилось, что она больше не в тылу врага. Всё произошло так быстро и стремительно, что Настя не успела ничего понять. Почему её взяли переводчиком? Как удалось сделать всё так быстро? Почему никто даже не поинтересовался её прошлым? Может быть, помогла протекция Марка? И почему начальство согласилось определить её именно в пятьсот восьмой? А впрочем, какая разница! Жаль было только оставлять ставший родным отряд. Майя, провожая её, вытирала трясущимися пальцами бегущие по щекам слезы, командир сдержанно молчал. Настя протянула ему руку, и он все так же без слов пожал её. В глазах на секунду мелькнула горечь — или тоска? — и тут же потонула в молчаливом, каком-то ненастоящем равнодушии. А потом он развернулся и решительно зашагал по скрипучему снегу обратно к лагерю. Самолёта прислали два — как оказалось позже, именно по просьбе Марка Робера. Он усадил Настю в кабину одного из них, и они один за другим поднялись в воздух. Старенькие бипланы-«этажерки» нещадно мотало ветром, который бил прямо в лицо, земля внизу казалась ненастоящей, как в фильме. Мелькали припорошенные снегом и пеплом, покинутые траншеи и окопы, блиндажи, землянки, показывались изредка притихшие деревушки. До самого горизонта всё было сковано льдом. Настя не знала, когда они миновали линию фронта. Она вцепилась в края кабины так, что побелели костяшки пальцев, и, крепко зажмурившись, пыталась успокоиться, хотя получалось плохо. Сердце отчаянно прыгало в груди, во рту пересохло. А если они упадут?.. А если немцы?.. А если… Наконец самолёт заскакал по неровному полю, стрекоча пропеллером на носу. Марк Робер умеючи вырулил на едва заметную в глубоком снегу дорожку и остановил «этажерку», потом с улыбкой повернулся к Насте. Шум мотора затих, и по ушам ударила тишина. — Испугалась? Настя молча выпучила на него глаза. Наверное, она выглядела как идиотка: мало того, что насмерть перепуганная, так еще и в этих лётных очках и шлеме. Марк Робер тихо засмеялся, ловко выпрыгнул из кабины и подал ей руку. Но Настя не могла сдвинуться с места — силы полностью покинули её, оставив внутри только неприятную мелкую дрожь, и она просто смотрела на Марка. Тот понял всё без слов, подхватил её на руки и вот она уже стоит на крыле самолёта. Марк крепко держал её за руку. По телу снова и снова прокатывалась волна мурашек, ноги одеревенели, щёки нещадно кололо и щипало. Настя кое-как спустилась вниз, на твёрдую землю. Всё, больше она летать никогда не будет! Потом был разговор с командиром части, который лично отправил её в военкомат, вручив перед этим какую-то бумажку, исписанную мелким неразборчивым почерком. Настя так волновалась и нервничала, что даже не заглянула в неё, не попыталась прочитать. Она плохо понимала, что происходит. Точнее, не понимала совсем. Не без труда отыскав шестнадцатый кабинет, Настя несмело постучала в дверь. Ответом ей послужила тишина. Поколебавшись, она заглянула внутрь, и увидела ещё одного молодого офицера, на этот раз старшего лейтенанта. Он спал, уронив голову на руки. Рядом громоздилась стопка бумажных папок. Настя кашлянула — сперва тихо, потом погромче. Лейтенант вскинул голову и сонно заморгал, нахлобучил на голову фуражку. — Да?.. По какому вопросу? Вместо ответа Настя протянула ему бумажку. Тот схватил её, быстро пробежал глазами по строчкам и спрятал в ящик. А уже через час Настя получила военную форму: брюки, гимнастёрку, сапоги, шинель и новенькую шапку-ушанку с блестящей красной звездой на тулье. Она с улыбкой погладила её большим пальцем. Ну вот, теперь и она тоже в рядах защитников родины! Но форму было велено оставить в одном из кабинетов. Высокая девушка с суровым взглядом и острыми монгольскими скулами втолкнула её в какую-то комнату. Оттуда Настя вышла уже без косы. Старую одежду тоже забрали, приказав одеваться в форму. А после её и несколько десятков таких же молодых девушек с остриженными волосами погрузили в вагоны и повезли на Запад.