Погибнуть, бороться, не сдаться

Вокруг меня была совершенная тьма, через которую спустя несколько мгновений начал пробиваться свет. Слабый в начале, он становился всё ярче и ярче и скоро заполнил собой уже всё пространство. Через него проступали чьи-то образы, колышущиеся очертания, до моих ушей уже долетало несколько возбуждённых голосов, по-видимому, о чём-то яростно спорящих. — Джеймс! Джеймс! — взволнованно звал один, тихий и приятный, по-видимому женский. — Ты здесь? Ты слышишь меня? Сознание возвращалось очень медленно. Наверное, именно так пробуждаются люди после летаргического сна или долгой комы. Я не чувствовал ничего, кроме сильной боли в голове. Приложив немалое усилие воли, я кое-как смог разлепить веки, словно налитые свинцом. — Оставьте его! Отойдите немедленно! — раздражённо отвечал другой голос, низкий и без сомнения принадлежащий мужчине. Его обладателя я уже видел — хоть и нечётко, словно сквозь колышущуюся пелену. Это был высокий, уже немолодой человек с коротко стриженными тёмными волосами, орлиным носом и глубоко посаженными глазами, в упор смотрящими на меня. Его одежда чем-то отдалённо напоминала врачебный халат. И хоть сходство было ну уж очень относительным, первая аналогия у меня возникла с больницей. Постепенно ко мне возвращалась и память. Я ещё жив? Странно. Хотя меня же не убивали. В моём сознании возник последний образ, который я помнил. Вот Ричард опускает пистолет и направляет на меня странный предмет. О его безвредности говорить было рано: я никогда не любил судить о чём-то, не зная до конца. Но то, что это было не орудие убийства, это точно — стрелять из него нельзя, на холодное оружие не тянет, на что-то, из чего выпускают, например, отравляющие газы — и подавно. И к тому же я помню вспышку. Хотя, может, кто-то просто фейерверк запустил или вздумал меня ослепить. Правда, верилось в это слабо: в конце концов, праздника в тот день не было и не могло быть, а второе предположение вообще не вариант: зачем меня выводить из строя таким странным способом, если гораздо проще убить? Тем более, у моего врага для этого были все карты на руках. Вот только имя этого врага я запамятовал. Образ помнил, как и почти все события последней ночи — а то, как звали моего несостоявшегося убийцу, нет. Хотя какая в этом разница? Главное, я жив. Глаза болели от света карманного фонарика, который человек в халате врача направил прямо мне в лицо. Неплохо бы выяснить, где я и что произошло за время, пока я пребывал без сознания. Я уже понял, что это не заснеженная мартовская улица, а закрытое помещение, в котором было довольно тепло. Я лежал на диване или кровати под мягким одеялом. Сквозь дрожащее перед глазами зыбкое марево я видел светлые деревянные стены и высокий тёмный потолок. Как я ни силился, не мог узнать это место — хотя, возможно, ко мне просто ещё не до конца вернулась память? — Джеймс, я знаю, ты пришёл в себя, — позвал всё тот же тихий голос, в котором волнение слегка улеглось. Теперь я смог разглядеть говорившую. Это была женщина уже преклонных лет, и тем не менее она выглядела просто потрясающе. Её седые волосы были уложены в высокую причёску, а часть лица закрывала изящная вуаль, прикреплённая к серой шляпке. Строгая элегантная одежда того же цвета, очки в тяжёлой чёрной оправе, взор, даже в минуту волнения не утративший горделивости и холодной надменности, идеальная осанка делали её похожей на тех аристократов, которые бежали из далёкой России в семнадцатом году. Я всегда интересовался историей и много знал о том периоде — как из книг, так и из рассказов очевидцев, среди которых были наши пожилые соседи и знакомые. — Я же сказал, отойдите! — закричал, сильнее распаляясь, тот, кого я окрестил доктором. Он отодвинул женщину, сжал зубы, взглянул на меня с каким-то остервенением и ещё больше приблизил руку с включённым фонариком к моему лицу. От невыносимо яркого света мои глаза начали слезиться, и я моргнул. — Джеймс! — вновь произнесла неизвестная. Доктор замер, и она без труда его оттолкнула и присела на краешек моей кровати. Её украшенная большим чёрным перстнем ладонь опустилась мне на грудь. — Ты можешь моргнуть ещё раз, если меня слышишь? Я без труда выполнил её действия. Кое-какие сомнения, конечно, были. В некоторых ситуациях лучше не показывать, что находишься в сознании. Но мне ведь надо было выяснить, где я нахожусь, верно? — Попробуй сесть, — незамедлительно скомандовала женщина. Она взяла меня за руку и потянула на себя. Внутренне содрогнувшись от мимолётного страха — а вдруг я парализован? — я неуклюже сел рядом с ней и спустил ноги на пол. Тело меня слушалось, и это не могло не радовать, хотя конечностей я до сих пор не чувствовал. — Где я? — спросил я, разглядывая свои ладони. У меня никогда не было такой светлой и нежной кожи. Да и шрам на левом запястье, который я получил, когда порезался о стекло, исчез. Я опустил взгляд на свои босые ноги, которые отчего-то едва-едва доставали до пола, неосознанно провёл рукой по мягкой фланелевой пижаме тёмно-зелёного цвета. Женщина, к которой я обращался, будто и не слышала моего вопроса. Вместо этого она горящими счастьем глазами посмотрела на странного доктора. — Вы видите, он очнулся, хоть вы и приравнивали эту возможность к нулю! — воскликнула она, сжимая мою холодную ладонь в своей. — С ним всё хорошо, Ричард! Когда она произнесла это имя, меня словно ударило током. Я подскочил на месте, вмиг вспомнив всё то, чего не доставало до полноценной картинки. В голове сложились пазлы моего прошлого. Не буду лукавить — имя меня испугало, и очень. Я судорожно озирался по сторонам, ожидая, что сюда в любой момент может войти мой убийца. Но время шло, и сидевшая рядом со мной женщина сказала ещё несколько слов доктору, а кроме нас троих здесь больше никого не было. Мысли текли всё ещё очень медленно, и только несколько минут спустя я понял, что она и раньше обращалась к уже присутствующему здесь человеку. Но он был не похож на Ричарда Хардсона, экс-компаньона моего отца. Наверное, просто тёзка. Однако расслабляться ещё рано — надо всё выяснить. И прежде всего, как ни банально, где я нахожусь. — Где я? — мой голос прозвучал гораздо увереннее. По телу разлилось приятное тепло, и я наконец смог пошевелить пальцами рук. Пожилая женщина обернулась на меня, поправила вуаль, скользнула недоуменным взором по незнакомой мне комнате, по контрастирующим стенам и потолку, по рядам развешанных по стенам гобеленов… — Ты дома, Джеймс, — осторожно ответила она, словно говорила: “А как иначе?” Дома? Здесь?! Не успел я подумать, что, может, женщина просто сумасшедшая, как мой слух царапнуло странное чувство, когда я вспомнил про чужое имя, которым меня назвали уже несколько раз. Джеймс?! — Кто вы? — холодея, спросил я. Женщина вздрогнула и широко распахнула глаза. Её тонкие высокие брови взлетели ещё выше, и я ощутил, как задрожала её рука, в которой она сжимала мою ладонь. Замер и доктор, который неподалёку от нас закрывал лежащий на стуле чемодан. Пару секунд женщина просто молчала, а потом высказала, судя по всему, страшную для неё догадку. — Джеймс, ты ничего не помнишь? — ещё тихий голос дрогнул. — Нет, — решил на всякий случай соврать я. Мало ли что? Мало ли кто она такая? Всё может быть, и раскрывать всю правду о себе перед неизвестно кем я не собирался. — Совсем ничего? — вновь попыталась она. — И меня тоже? — в её глазах мелькнули страх и отчаяние. — Вас точно нет, — твёрдо ответил я. Кем бы она ни была, она не должна ничего заподозрить. Похоже, она что-то знает про меня, а вот я её не узнаю совсем. Возможно, она сильно ошибается на мой счёт, но пока-то все карты у неё на руках! — Я же предупреждал, что могут быть провалы в памяти, — довольно жизнерадостно ответил доктор. Я заметил, что с тех пор, как я очнулся, он заметно повеселел и даже насвистывал теперь какую-то незнакомую мне песенку. Закрыв свой чемодан, он взял его в руки и вновь подошёл к нам. — А своё имя? — продолжала допытываться незнакомка, ободряюще сжимая мою ладонь. “Кристиан Майлар, 1967 года рождения, проживаю в Лондоне” — вспыхнула у меня в голове фраза, которую я писал, когда подавал заявление о приёме в университет. Но здесь меня явно знали как кого-то другого. Моего ответа с нетерпением ждали два человека, а я не знал, что сказать. Что же делать? — Вы, кажется, называли меня Джеймсом, — осторожно произнёс я после долгого мучительного раздумия. И, поколебавшись, всё же добавил: — Но сам себя я с ним не отождествляю. Боль в голове, казалось, ещё больше усилилась. Она накатывала короткими приступами, словно пронзая голову острой иглой, и я во время их сжимал зубы, чтобы не закричать. Женщина смотрела на меня с сожалением и горечью. Она глубоко вздохнула и закрыла лицо руками. — Ладно, — махнула рукой она через несколько секунд и слегка кивнула мне. — Ничего страшного. Ты со временем всё обязательно вспомнишь. — И всё-таки, кто я и кто вы? — её успокоительные речи нисколько не усыпили мою бдительность. В моём голосе зазвучал металл. — Тебя зовут Джеймс Вальберг, — очень убедительным голосом начала она. — Тебе девять лет… Девять?! Я едва смог сдержать судорожный вздох. В моей голове за одно мгновение взорвалось не менее десятка мыслей, путаясь и сменяя друг друга. Что? Как? Почему?... А женщина тем временем продолжала дальше, говоря не менее поразительные вещи. — Я — Адальберта Вальберг, твоя бабушка, — её тонкие губы тронула мимолётная улыбка. — Это наш дом, в котором ты живёшь с рождения. В такт её последним словам дверь комнаты распахнулась. Я напрягся, но, как оказалось, зря. Заглянувшим к нам оказался всего лишь мальчиком лет десяти с торчащими во все стороны иссиня чёрными вихрами. Его одежда была не вычурной, но добротной и уж очень официальной: тёмная рубашка и брюки. Он приветливо улыбнулся мне, но, заметив выражение моего лица, посмотрел на мою “бабушку”. — Как он? — обеспокоенно спросил мальчик, стрельнув чёрными глазами в мою сторону. — Саймон, подожди в прихожей, — вежливо, но непреклонно сказала Адальберта. Тот послушно кивнул и тотчас скрылся за дверью, плотно её прикрыв. Видимо, в отличие от меня, не приучен был подслушивать. Миссис Вальберг вновь повернулась ко мне. — Это твой друг, Саймон Лестрейндж, — пояснила она, заметив, что я всё ещё гляжу на дверь. — Вы с ним дружите с самого детства. Он сейчас гостит у нас. — Подождите, — я быстро перебил её. — Какой сейчас год? — 1986-й, 21 марта, — спокойно ответила Адальберта. Значит, с момента моей последней встречи с Ричардом прошла ровно неделя. Сердце защемило: что с мамой, с сёстрами? Что вообще произошло за это время? И почему я здесь? Мне вновь пришлось себя одёргивать, Разумеется, последний вопрос задавать нельзя, но надо это аккуратно выяснить: разузнав побольше подробностей, возможно, я смогу понять, что произошло. — Я впал в кому, да? — мрачно спросил я. Адальберта наморщила лоб и прижала тонкие слегка морщинистые пальцы к вискам. — Я не знаю, что такое кома, — наконец призналась она. — Ты никуда не падал. — Это состояние такое, болезнь, — уточнил я, смотря на неё с подозрением. Кто может не знать такого? — Очень известная. Ой, зря я это сказал. Во взгляде женщины появилось недоумение и даже в какой-то степени опасение. Я прикусил язык, почувствовав свою непростительную ошибку. Если уж выдавать себя за неизвестно кого, потерявшего память — лучше молчать и слушать, чем сказать неосторожное слово. — Я знаю много болезней, — после долгой паузы продолжила Адальберта. Доктор теперь стоял, облокотившись на тёмный шифоньер. — Как-никак, я целительница. Если ты не помнишь, я работаю в больнице Святого Мунго. И Ричард, помогавший мне тебя лечить, кстати, тоже. Но ни я, ни он, — она поймала обескураженный взгляд доктора, — не знаем той болезни, которую ты назвал. Надо признать, её первая фраза меня обескуражила. В моём понимании целительница — седая полубезумная старуха, лечащая в глубинке зельями и заговорами. Но сидящую рядом со мной женщину скорее можно было назвать леди, дамой, принадлежащей к классу интеллигенции. Хотя она странная, очень странная. И о больнице, где она работает, я ничего не слышал. Мне казалось, что я сплю и вижу страшный сон. По крайней мере, я надеялся, что это именно так, хотя всё говорило об обратном. Всё это время Адальберта внимательно наблюдала за мной. И я постарался убрать со своего лица недоумение и даже улыбнулся. Так… Думай, Кристиан, что бы на твоём месте спросил провалявшийся целую неделю в беспамятстве человек? — Что со мной случилось? — я закусил губу. — А всё твои безумные эксперименты, — осуждающе вздохнула миссис Вальберг. — Наверное, и лучше, что ты всё забыл: может, не возьмёшься за них вновь. — Ты и так в любой момент можешь умереть, а ещё позволяешь себе такие нагрузки, — с жаром поддержал её доктор Ричард. Адальберта резко обернулась и поверх очков горящими глазами посмотрела на него. И тот сразу смолк. Но я мгновенно воспользовался случаем. — Что со мной? — я встал на ноги, но, не удержав равновесие, вцепился в деревянную спинку кровати. — Я болен? Отвечайте! — потребовал я, видя, что доктор медлит, опустив взгляд. Требовать что-то от неизвестно кого, тем более в моём положении, было крайне абсурдно. Но что поделаешь, если к тому располагала не менее абсурдная сложившаяся ситуация? — Молчите, — в голосе Адальберты, ещё больше выпрямившей спину, зазвучала небывалая твёрдость. — Вы мне обещали. — Я жду, — я вновь её перебил, но не испытывал угрызений совести. Вместо этого я, изображая злобу, воззрился на отвернувшегося доктора. — Или вы собираетесь сказать мне правду, когда я ещё раз буду при смерти? Или вовсе написать на надгробном памятнике? — не скрывая досады, я переводил взгляд с женщины, назвавшейся моей бабушкой, на доктора. По имени я называть его не хотел даже мысленно — настолько оно было мне неприятно. — Вам мало того, что я уже едва не отдал концы? — В этом виноват лишь ты и твоё упрямство, — с укором сказала Адальберта, но Ричард прервал её речь: — Вы не правы, миссис Вальберг. Я вас очень уважаю, но полностью считаю, что Джеймс имеет право знать правду о своём здоровье. Адальберта в знак протеста взмахнула руками, но доктор всё же договорил: — Джеймс, у вас очень серьёзный порок сердца. Моя названная бабушка резко побледнела, но ничего не сказала. А мне… мне было всё равно. Я решил смириться и уже не бояться. Всё равно хуже, чем было, уже не будет. Что бы это ни был за дом и кем бы я в нём не являлся, это всё же лучше, чем бегать по стране, скрываясь от человека, мечтающего тебя убить. Мне нужно было сейчас только одно — время. Очень много времени, чтобы всё обдумать, осознать и принять, раз уж не в моих силах что-то изменить. У присутствующих здесь людей мне оставалось выяснить лишь одно. Я знал, что подобный вопрос вызовет массу подозрений, но всё же… — Что такое… — я прищурился, вспоминая, — … абада кедавра? Адальберта, мгновение назад смотревшая на меня, теперь гипнотизировала взглядом противоположную стену, делая вид, что рассматривает старинный гобелен. Доктор молчал, но я чувствовал на себе его тяжёлый обеспокоенный взгляд. Потянулось томительное ожидание. — Авада Кедавра, — холодно поправила меня миссис Вальберг, когда я уже перестал надеяться, что она ответит. Худая и бледная, она сидела идеально прямо и была сейчас похожа на бездушную мраморную статую. — Заклинание смерти. От него нельзя защититься или выжить иным путём. Это невозможно. — Заклинание?! — невольно вырвалось у меня. В голову опять полезли всякие бредовые аналогии, теперь с фэнтези-книгами, которыми я зачитывался пару лет назад. Чем дальше, тем хуже. Сначала целители, потом заклинания. А что будет потом? — Магия, — вновь удивляясь, Адальберта поправила выбившуюся из причёски седую прядь. — Но это-то ты не мог забыть, это у тебя в крови. Ты же волшебник. — Волшебник?! — я ещё сильнее изумился, без сил опускаясь на кровать. — Что это значит? Миссис Вальберг не успела ответить. Зашипев от нового приступа острой головной боли, я смял край белой подушки в своих пальцах. — Что с тобой? — обеспокоенно спросил доктор Ричард, перекладывая из руки в руку ручку своего потрёпанного чемодана с вытертыми углами. Моя названная бабушка же, напротив, будто окаменела, неотрывно смотря мне в лицо. И какой-какой, а вот такой взгляд — холодный, изучающий — вряд ли понравился бы хоть кому-то. Так смотрят на ядовитую змею в зоопарке, тихо радуясь, что она за стеклом; с ноткой опасения и чего-то совсем трудно различимого. — Доктор, у вас нет ничего от головной боли? — морщась и мужественно пытаясь переносить приступы, я с надеждой смотрел на него. Чем дальше, тем боли становились всё сильнее, и я уже едва мог их терпеть. Мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я потеряю сознание. Теперь уже навсегда. В этот миг мне было всё равно, доктор ли передо мной из больницы или целитель-травник из глубинки, светило медицины мирового уровня или ,шаман, изгоняющий духов ударами бубна и светом карманного фонарика, который считает каким-то чудом природы. Только бы помог. Хоть как-нибудь. Нет, конечно, Наполеон говорил, что лучшее лечение для тела — успокоить нервы, но что-то я сомневался, что причина в этом. Скорее в странном, бесконечном дне, где я мог либо себя считать лишившимся ума, либо тех, кто сейчас меня окружал. Доктор с ворчаньем полез в чемоданчик, но Адальберта грациозно протянула вперёд ладонь, призывая его остановиться. — Я сама принесу внуку лекарство, — убедительно сказала она, встала с кровати и подошла к нему, беря его под локоток. — Пойдёмте, Ричард, Джеймсу нужно отдохнуть и восстановить силы, — она обернулась ко мне. — Жди. Я скоро буду. Адальберта вежливо, но непреклонно вывела доктора за порог. Как только дверь за ними закрылась, я лёг на кровать и подложил руку под голову. Сначала я зарёкся о чём-то думать, прежде чем… Чем что? Шло время, но та, кто назвалась моей бабушкой, так и не появлялась. Тикали мрачные, выполненные в готическом стиле часы, в которых вместо кукушки был странный зверь, похожий на нелепую костлявую чёрную лошадь с крыльями. Она одновременно напоминала и страшноватую летучую мышь, и демона, принявшего обличие животного. По таким мелочам можно судить о характере хозяев жилища. И если дом, в одной из комнат которого я сейчас нахожусь, принадлежит именно миссис Вальберг, что можно ждать от человека, приобрётшего такие, мягко сказать, жутковатые настенные часы? И хорошо ещё, если она не окажется вампиром или кем-то ещё похуже. От нечего делать я стал рассматривать интерьер комнаты, в которой находился. Вопреки всему, она была отнюдь не мрачной, напротив, оформленной в стиле, выдававшем хороший вкус неведомого творца. Как только боль, пронзавшая мою голову, немножко утихла, я встал на ноги и прошёлся по полу, сделанному из тёмного, явно дорогого дерева. Из-за того, что он и потолок так разительно контрастировали по цвету со стенами, помещение казалось непропорционально вытянутым и немного давило на психику. Не менее дорогие гобелены, вывешенные в один ряд по всему немаленькому периметру комнаты, старинные шифоньеры по углам, круглый стеклянный стол около резного кресла, около зашторенного тяжёлыми бордовыми портьерами окна — большое зеркало в деревянной раме. В моей голове что-то щёлкнуло, и я бросился к нему со всех ног. Крепко зажмурившись, глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы усмирить поднявшееся в душе волнение, я открыл глаза. Моё отражение порадовало меня и неприятно поразило одновременно. Адальберта не ошиблась, и я действительно выглядел как ребёнок, которому нельзя было дать больше девяти-десяти лет. Но даже для этого возраста я был слишком худым и невысоким. Мой цвет лица был очень бледным, словно у больного малокровием. Под тонкой белой кожей проглядывали синеватые узоры вен. Прямой нос, впалые щёки, тонкие губы — такие же, как и у Адальберты, тёмные чуть вьющиеся волосы и карие глаза, смотрящие на мир не по-детски серьёзно. Что ж, могло быть и хуже. По крайней мере, нет видимых последствий эксперимента, о котором говорила миссис Вальберг. Безумного эксперимента, едва не спровадившего меня на тот свет… нет, Джеймса, её внука… и всё же меня. Я прислонился лбом к холодному зеркалу, опираясь руками на светлое дерево стены. В это сложно поверить. Трудно смириться. Почти невозможно осознать. Как я сюда попал, почему оказался таким? Я оттолкнулся обеими руками от стены, отступил на шаг назад и вновь посмотрел себе, нынешнему, в глаза. Уже не важно. Рано или поздно я это всё равно пойму, а сейчас существуют гораздо более важные вещи. Прежде всего нужно составить план действий. Хватит на сегодня и дурацких вопросов, повергающих в шок даже мою новую бабушку, которая, похоже, поверила в легенду о потерявшем память внуке. И досадных промахов — неосторожных слов — тоже хватит. Нужно вести себя очень осторожно. Страшно даже представить, что будет, если меня разоблачат. Тогда, скорее всего, я даже не успею проститься с жизнью. Это, конечно, так… И всё равно уже в сотый раз на первое место выходила одна задача: как-то разузнать побольше об этом мире. Но как? С тихим скрипом дверь отворилась. На пороге стояла необычайно серьёзная Адальберта. Её руки скрещены на груди, и без того тонкие губы сжаты в нитку. Глаза, так похожие на мои, настороженно смотрят на меня. Пальцы правой руки держат небольшой пузырёк с каким-то пузырящимся, похожим на кислоту раствором, левой — гранёный стакан с водой. — Я принесла тебе лекарство от головной боли, — холодно сказала она, не отводя взгляд. — Ах да, спасибо, — как только я вспомнил о мучившим меня недуге, он вернулся вновь, хоть уже и не с такой силой. Я подошёл к миссис Вальберг осторожно взял пузырёк с неведомым лекарством и стакан воды из её рук. Последний я сразу отставил на стол. А маленькую бутылочку поднёс к глазам, встряхнул, стал присматриваться… Но идентифицировать всё равно не удалось, несмотря на все мои успехи в химии в школе. Адальберта прислонилась спиной к стене и небрежно поправила широкий пояс элегантного серого платья. Теперь в её глазах застыла печаль. — Я читала об этом в книгах по Тёмной магии и Ритуалистике, но никогда не думала, что придётся столкнуться с этим в своей жизни, — её голос немного дрожал, но всё равно звучал уверенно. — Мне очень жаль внука, он был всем, что у меня осталось, но в этой жизни совсем не мне суждено решать. Что ж… Я попробую смириться. Возможно, у меня это даже получится, — из её высоко вздымающейся груди вырвался тяжкий вздох. — А теперь я хочу знать: кто ты? Я замер, едва не выпустив пузырёк с лекарством из рук. Сердце сильно стукнуло один раз и словно замерло. Я почти перестал дышать. Теперь воцарившуюся тишину нарушало лишь размеренное дыхание стоявшей напротив меня Адальберты. — Я ваш внук, Джеймс, — ещё осторожнее ответил я. Может быть, чуточку позже, чем следовало. Но я же потерял память, и мне простительно. Это был провал, но я ещё не хотел в это верить. — Джеймса, наверное, больше нет, — с мимолётной горечью сказала миссис Вальберг, смотря сквозь меня, в пустоту. Но тут же её взгляд вновь стал холодным и цепким. — А теперь я хочу знать правду: кто ты на самом деле?