Погибнуть, бороться, не сдаться

Мистер Вальберг, единственный представитель древнего рода, как оказалось, был ещё той личностью. О себе мне пришлось узнать многое, и уже на следующий день. Если бы у меня была возможность, я всю ночь размышлял бы о том, что со мной происходит и что мне делать дальше. Но из-за дневного потрясения, когда стрелки часов подобрались к пяти, я всё же уснул. В своей комнате, прямо на подоконнике. Снилось мне что-то размытое и неясное, и среди всего на первый план выступал жуткий холод, окружавший меня всё время. Я словно, как и в свою последнюю ночь прошлой жизни, брёл по снегу неизвестно куда. Я был один среди ледяной пустыни. Потом неясные светлые картины трансформировались в вполне узнаваемый пейзаж. Теперь я не просто блуждал по простором — нет, я шёл по своему родному городу, совсем недалеко от центра. Оставалось пройти ещё пару улиц — и я буду дома. Знакомые проспекты, магазины, в которые я бегал без спросу, когда учился в школе. Мимо меня спешат прохожие, торопясь по своим делам. Я пару раз едва успеваю увернуться, чтобы не столкнуться с кем-то из них. Судя по цвету затянутого облаками неба, сейчас вечер. В окнах домов горит свет, за прозрачными занавесками можно разглядеть силуэты суетящихся людей. Я приглядываюсь: они наряжают ёлки. Это ввергает меня в недоумение. Почему сейчас Рождество? Начинает темнеть. Я ускоряю шаг, чтобы успеть до темноты. Я спешу домой. Мне остаётся пройти всего две улицы и свернуть в переулок, чтобы подойти к нашему дому. Я убеждаю себя, что всё было лишь страшным сном, а теперь жизнь вновь стала такой, как и раньше. Мне это почти удаётся. Вот и наш дом. Деревянный, высокий, двухэтажный особнячок сверкает огнями. В окне первого этажа я вижу Лауру — в своём нарядном платье она хлопочет по хозяйству, помогая матери, которую я пока не могу наблюдать. Но я знаю: она там. Нас просто разделяет стена. Мне становится не по себе. Я уже видел это. Я с трудом отрываюсь от окна и по скованным морозом ступеням поднимаюсь на крыльцо. Ледяная корка скользит под ногами, и я поскальзываюсь, но успеваю схватиться за деревянные перила. Привычное и знакомое ощущение… Дверь открывается без скрипа. Она не заперта. Я вхожу в прихожую, из которой всегда пышет жарким воздухом из-за горевших в доме каминов. Всегда — но не теперь. Я не чувствую тепла. В доме так же холодно, как и в припорошенном снегом саду. Отец сервирует стол в гостиной, громко напевая “Happy New Year”. У него такая традиция, которой он не изменял и в этом году — я мельком замечаю висящий на стене календарь, на котором осталось лишь несколько последних чисел декабря уходящего 1986-ого года. Но сейчас я не слышу песни. В гостиной стоит лишь пустой стол, на котором лежат снежные хлопья — и больше ничего. Не помня себя от страха, я бросаюсь в кухню. Пол под моими ногами плывёт, прогибается, я падаю, но снова встаю и бегу дальше. Дверь дома распахивается сама собой, и в неё резко врывается ледяное дыхание зимы. Я кричу, зову, но не слышу собственного голоса в бешеных посвистах ветра. В кухне моей матери нет. Я чувствую, как сердце сжимают ледяные клешни ужаса. Между мной лестницей на второй этаж из-под земли вырывается тёмный вихрь, отбрасывающий меня назад. В последний момент из кухни выбегает Лаурка — стройная черноволосая девочка с большими доверчивыми глазами и смуглой кожей. Её ярко-красное платье развевается на холодном зимнем ветру. Она тоже что-то беззвучно кричит, а потом хватает меня за руку. Её ладони кажутся обжигающе горячими — или это я уже онемел от холода? Она задыхается от поднявшейся с вихрем пыли. Пол под нашими ногами проваливается, и мы падаем вниз, в ледяную черноту… Я пробуждаюсь с криком и чувствую, что меня кто-то держит. Пару секунд широко раскрытыми глазами смотрю перед собой, не видя ничего. Чьи-то пальцы сжимаются на моих запястьях сильнее. Я перевожу взгляд. Это не моя сестра. Это мальчик с зачёсанными набок иссиня чёрными волосами, в котором я признаю Саймона Лестрейнджа. И комната, в которой я нахожусь — не мой дом, а жилище Адальберты Вальберг. Я вырвал свои руки из цепких пальцев моего “друга” и вскочил на ноги, только теперь понимая, насколько замёрз за ночь. — Ты с ума сошёл, Джеймс? — с лёгким укором осведомился мой собеседник. — Хочешь заболеть и умереть? Я отошёл к тяжёлым занавескам, при свете дня оказавшихся бардовыми и бархатными на ощупь. — Меня спасёт магия, — ответил я, не поворачиваясь. — Это, конечно, да, но… — попытался возразить Саймон. — Замолчи, — бросил я. И Лестрейндж смолк. Я обернулся — в его блестящих голубых глазах застыл испуг. “А этот Вальберг, судя по всему, не промах, — с усмешкой подумал я. — Надо же, как себя поставил”. Я решил проверить, насколько далеко смогу зайти, пока Саймон взбунтуется. Я заставил его встать и доложить мне всё, что произошло за ту неделю, пока я был без сознания. И тот подчинился. Он начал быстро тараторить про какую-то акцию гоблинов (понятия не имею, кто это такие!), про разоблачение некой Ритой Скиттер известного аврора Кингсли Бруствера. Правда, по поводу последнего Саймон добавил, что эта неизвестная мне журналистка всё время норовит оклеветать кого-то из бывшего Ордена Феникса. Высказав своё мнение об этом событии и дождавшись моего благосклонного кивка, он зачастил вновь. На меня как из рога изобилия сыпались незнакомые мне имена, фамилии, названия квиддичных команд… Про то, что не знаю, что такое квиддич, я решил не упоминать. Саймон должен как можно быстрее забыть, что я потерял память. Его помощь в изучении магического мира мне не нужна — всё необходимое мне сможет дать Адальберта. Младший Лестрейндж же, напротив, должен думать, что ничего не изменилось. Меня вполне устраивают те отношения, которые выстроились между ним и Джеймсом-не-мною. Если у магов и есть аристократия, то Саймон точно принадлежит к ней: аккуратный, немного старомодный костюм, манера держаться, да и сама внешность… И этот человек по какой-то причине, пока мною до конца не выясненной, подчиняется мне. Скорее всего, из этого можно извлечь пользу. Какую — выясню позже. Так пусть он считает, что всё, как и раньше. Он не должен ускользнуть из-под моего влияния. — Довольно, — холодно произнёс я, когда от резкого голоса Саймона у меня начала болеть голова. Тот смолк, обиженный. Но ничего не возразил вслух. Он только смотрел, как я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь согреться. — Ты можешь наколдовать какой-нибудь горячий напиток? — обратился я к нему, когда понял, что даже наколдованная вчера Адальбертой лёгкая куртка не поможет мне вернуть нормальную температуру тела. — У меня ещё нет волшебной палочки, — изумился Саймон. — Ну мог бы и раздобыть… — протянул я, вновь устраиваясь на подоконнике и смотря на него боковым зрением. Я радовался, что смог так быстро и ловко избежать очередного промаха по незнанию. Внезапно в моей голове мелькнула одна идея. Признаю, что она была дерзкой и яркой, особенно для в общем-то чужого в этом доме человека. Но она послужила бы очередной проверкой для Саймона — как и в плане моего авторитета, так и его честности. — Саймон, — я довольно любезно улыбнулся ему, но он отчего-то ещё больше насторожился. — Ты знаешь, где у Ады находится коньяк? Лестрейндж коротко кивнул. — Тогда принеси мне начатую бутылку, — я улыбнулся ещё шире. Саймон бросил на меня быстрый взгляд, в котором мелькнул испуг. — Но… — Я не ясно выразился? — я понизил тон и, опираясь на скрипнувший подоконник, повернулся к нему лицом. Лестрейндж в упор смотрел на меня. — Если ясно, то иди выполняй. Саймон вмиг вспыхнул. На его бледных щеках зажёгся румянец, а в голубых глазах появилась злость. И тут же потухла под моим прямым взором. Развернувшись на каблуках, мой новый друг понёсся прочь, стараясь ступать бесшумно, и вскоре скрылся за дверью, которую сквозняком захлопнуло за его спиной. Оставшись в одиночестве, я поставил согнутые в коленях ноги на подоконник. Поведение Саймона радовало меня всё больше и больше. Ну, надо признать, ещё не всё потеряно. Через пару минут Лестрейндж вернётся, и мне нужно решить, как вести себя с ним дальше. Можно, конечно, устроить ему ещё парочку проверок, но что-то мне подсказывало, что это не нужно. Я решил, что попытаюсь составить психологический портрет человека, который волей судьбы оказался рядом со мной. И первыми пунктами в этом незримом списке будут: гордый, но по неизвестным причинам подчиняющийся своему другу, происходящий из древнего почитаемого рода, судя по словам Адальберты, но тем не менее идущий за тем, кто не выше его ни по статусу, не по деньгам. И даже наш возраст примерно одинаков. Так в чём же причина?.. В коридоре послышались приглушённые шаги. Я напрягся, но очень скоро пришёл в прежнее расположение духа. Это был Саймон, и он был один. Вдобавок он держал в руках вожделенный трофей — значит, его не поймали. “В этом все они, аристократы, — подумал я, принимая бутылку из его рук. — Только строят из себя неприступных и гордых и склоняются перед первым же, кто сильнее их. Надо учесть эту особенность”. Зачем? Ради моего самого любимого слова “пригодится”. Не говоря ни слова, я открутил блестящую пробку, поднёс горлышко к губам и сделал несколько глотков. Крепкая жидкость обожгла пищевод, но зато по венам заструилось приятное тепло. Не особо заботясь о приличиях, я протёр рот рукавом. Саймон смотрел на меня с неприязнью и осуждением. Ну и что. Меня его мнение мало заботило. Бутылку я позже вернул на место сам, потому что боялся, что если заставлю Лестрейнджа делать и это, он сможет проклясть меня из без волшебной палочки. Я не знал точно, возможно ли это, но понимал, что, скорее всего, да. Маги колдуют с помощью волшебных палочек — но ведь не в них же сосредоточена магия? Значит, заклинание зависит только от того, кто его послал. Так и потянулись мои дни в родовом имении Вальбергов. Правда, сам дом так нельзя было назвать. В целом он производил не очень приятное, даже давящее впечатление. Отделанный на контрасте внутри и неприглядно-отталкивающий снаружи — для маскировки ли? Не знаю. Проходя мимо стен, надо было всё время смотреть наверх: как бы оттуда не упал держащийся на честном слове кирпич. Может, конечно, видавшее виды строение тоже было скреплено магией, но я предпочитал соблюдать осторожность. В первый же день я исследовал весь сад, если его можно было так назвать. Растущие там растения были сплошь мне незнакомы. Крупные и мелкие, с очень тонкими стеблями и с массивными листьями на одеревеневших стволах — все они казались мне потенциально опасными. Не ошибусь, если предположу, что среди них есть ядовитые. Как и лекарственные. Вторая категория пока мне была не интересна. Я решил так: если смогу выжить в этом мире, то смогу узнать всё потом, когда смогу сойти за полноценного юного мага. А вот действие первой категории мне не хотелось испытать на себе, поэтому я старался обходить посадки миссис Вальберг как можно дальше. С того дня мне каждую ночь снились кошмары. В дневное время ко мне приходил друг Адальберты, Ричард Вуд, но я, разумеется, никогда не рассказывал ему о своих проблемах. Я вообще научился быть скрытным. Ни с ним, ни названной бабушкой, ни даже с Саймоном я не откровенничал. Последнему я больше не стал устраивать проверок, по крайней мере не в эту неделю. Я решил, что и так сделал достаточно: чувство иерархии он не утратил, понял, что характер мой после той недели между жизнью и смертью не поменялся. По крайней мере, я надеялся, что так казалось со стороны. Также я не хотел, чтобы мой единственный товарищ на меня обозлился. Мне приходилось ходить по тонкой грани, точно угадывая, что и когда сказать и сделать. К счастью, я всегда обладал неплохой интуицией. Саймон ходил за мной по пятам, подсказывал, помогал, попутно “напоминая” многие вещи о магии и магическом мире в целом. Сам я не знал достоверных причин такого поведения — но Лестрейндж проговорился однажды про некий долг его матери перед Адальбертой Вальберг. С последней мы почти не виделись все эти дни. Она целыми днями пропадала в больнице Святого Мунго и возвращалась за полночь, чтобы рано утром вновь уйти на работу. Как я выяснил, это была единственная магическая лечебница на весь Лондон. Может быть, там и интересно работать — да так, скорее всего, и есть — но тогда я не уделил этому достаточного внимания. В первые же дни незаметно от Саймона я успел побывать буквально во всех уголках дома Вальбергов, в том числе и в кабинете Адальберты. Там было мало интересного — в основном литература, посвящённая классификации и лечению болезней от заклятий, наговоров, растений, зелий… Я даже боялся брать их в руки: вдруг Адальберта каким-то образом отслеживает, кто читал её книги? Тем более Саймон недавно мельком обмолвился, что следящие заклинания действительно существуют. Эти дни я прожил в странном мирке. Ещё не магическом, но уже давно не маггловском. В доме, окружённом запирающими и маскирующими чарами, за забором высотой в полтора моих нынешних роста. Изгородь была живой, сделанной из колючего кустарника, растущего по периметру территории широкой полосой и уж очень напоминающего мне проволоку на заборе тюрьмы, про которые читал в газетах в моей прошлой жизни. Сухой и безлистный, этот кустарник производил мрачное впечатления. В погожие дни, которыми изобиловала эта неделя, я любил уходить в сад и, припадая к изгороди, раня до крови руки, наблюдать за спешащими по улице людьми. Я видел тех, кого мне теперь полагалось называть магглами, а они меня нет. К концу следующей недели я стал напоминать себе сходящего с ума дикого зверя, посаженного в клетку. Я метался по дому и саду, избегая обитателей дома — Саймона и услужливого домового эльфа Микси, странного и доброго существа, улепётывавшего со всех ног, как только встречался глазами с моим бешеным взглядом. Маясь от тоски, я залез на чердак и там, под его просторными деревянными сводами, к своему удивлению, обнаружил некоторые книги по маггловской литературе. Многие из них были подписаны именами моих родителей, которых я никогда не знал и не буду знать. В доме Адальберты не висело ни одной их колдографии, а здесь были. С пятого курса. В книге “самые громкие достижения магглов”. Молодые, чем-то внешне похожие друг на друга, аристократичные и гордые, но в то же время беззаботные, они вместе со своими однокурсники улыбались и махали руками неведомому фотографу. Я перевернул колдографию — пожелтевшую, с потёртыми уголками, явно забытую здесь много лет назад — размашистый ученический почерк написал там, явно пером: “Гриффиндор. Пятый курс. 1970, 17 июня”. Я взял эту книгу, и стал её изучать. Читал до рези в глазах, учил наизусть чьи-то фамилии и открытия. Строчки прыгали перед глазами, но я всё ещё не выпускал книгу из рук. Мне не выбраться из этого дома. Никогда, пока Адальберта этого сама не пожелает. Маги могут стирать память — я узнал это уже давно. Но в больнице Святого Мунго лежали сведения о моей болезни, и, скорее всего, в это вовлечено гораздо больше людей, чем Ричард Вуд и Саймон Лестрейндж. Всем стереть память не получится. Миссис Вальберг никогда не даст мне сбежать или хотя бы связаться с семьёй — ведь ей нужно совершенно обратное, чтобы я их поскорее забыл. Если я буду противостоять — убьёт. Убьёт, и рука её не дрогнет. Убьёт и забудет, так же быстро, как и о смерти непокорных отпрысков и обречённого с рождения внука. Кто-кто, а уж я не стою с ними даже в одном ряду. А потом она тоже попробует смириться. Моё настроение менялось очень часто. От ледяной ярости — к отчаянию, от отчаяния — к безумной решимости, от безумной решимости — к мрачной апатии. Я уходил в сад и днями напролёт просиживал у колючей ограды с уже изрядно помятой книгой в руках. Я пытался отвлечься — не получалось. И тогда я вновь прислонялся лицом к шипам и провожал жаждущим свободы взглядом магглов. Я им даже кричал, уже не помню что, чем повергал в шок Саймона. Я понимал, что схожу с ума, но не мог этому воспрепятствовать. В больнице Святого Мунго есть отделение, специализирующееся на людях с психическими расстройствами. Я не сомневаюсь, что в один из дней попал бы туда, и случилось бы это очень скоро. Но, видимо, у меня сильный Ангел-Хранитель. Судьба распорядилась иначе, явившись в лице наконец-то получившей долгожданные выходные хозяйки дома. В конце недели Адальберта сказала, что познакомит меня с миром магии.

***

Но прежде всего у нас с ней состоялся совсем не лёгкий разговор. Адальберта позвала меня пройти на кухню, потому что в гостиной, где мы обычно беседовали, домовик Микси накрывал на стол. Вид у миссис Вальберг был крайне серьёзным. Тёмные глаза смотрели на меня внимательно и строго. Она первой пошла по коридору, а я зашагал следом. В этом простом чёрном платье с длинными рукавами и свободной юбкой она выглядела как всегда элегантно и утончённо. Двигалась она быстро и грациозно, словно когда-то занималась бальными танцами. Впрочем, это вполне могло быть: Саймон, пытаясь в один из дней хоть как-то меня отвлечь, стал рассказывать о том, как живут аристократы нового для меня мира. Девушки всегда получают образование, чаще в Хогвартсе или во французской школе магии, Шармбатоне, где их учат многим, на чей-то взгляд, полезным премудростям. — Знаю, что тебе неприятна эта тема, — начала она, когда мы расположились друг напротив друга за стеклянным столом. — И, поверь, мне тоже. Но тем не менее нам придётся рано или поздно об этом поговорить. Вижу, нужно тебе всё это как гиппогрифу вторые крылья. Я, настроившийся было на лирический лад — памятуя об обещании Адальберты начать моё обучение магии, я этого и ждал — теперь мгновенно помрачнел. По мне — не обсуждать бы эту тему ни с кем, никогда. Что ещё ей нужно? Да и зачем? — Я, разумеется, не могу тебя ни к чему принуждать, — холодным тоном сказала миссис Вальберг. — Ты сам выберешь то, что тебе нужно, и никто не волен навязывать тебе свои… — она нервно поправила очки, — предпочтения, да и, что скрывать, желания. Просто я не хочу, чтобы, избирая что-то, ты сделал такую ошибку, о которой потом пожалеешь. Я молчал. Адальберта тяжело вздохнула и продолжила, теребя край кружевного рукава и опустив взгляд. — Я знаю, что ты бы, если б мог, выбрал совершенно иное. И я поступила бы так же. В этом мы с тобой очень схожи — в жизни каждого из нас были ситуации, сводящиеся к одному: нам не давали решать, и приходилось принимать всё, как есть. Она откинула голову назад и посмотрела в высокий чёрный потолок, нависающий над нашими головами. Я положил локти на стол, опираясь на него всем весом, и приподнялся со своего места. Теперь я неотрывно смотрел на свою собеседницу, замолчавшую так не вовремя. — А что в вашей жизни сделали за вас? — очень медленно спросил я, не отводя взор. — Что вы имели в виду? Повисла напряжённая пауза. Я ждал, не меняя своего положения, отчего руки затекли. Внезапно меня кольнуло в голову, и я опустился в кресло. Кажется, у меня вновь начинался приступ, ещё один подарок новой жизни, этакой бонус за магию. Они были двух видов: либо длились несколько минут и резко обрывались, но боль была такая, что мне хотелось кричать; либо были монотонными, ноюще-противными и угасающими плавно на протяжении нескольких часов. Я надеялся, что сейчас со мной происходит именно второй тип. При нём боль ещё можно было внешне спокойно терпеть. Если Адальберта не применит легилименцию, она ничего не узнает и не даст мне очередное лекарство, а это главное. Почему — на это у меня были свои причины, о которых мне сейчас думать не хотелось. Миссис Вальберг сняла очки, приложила руку к лицу и, ещё раз вздохнув, сказала: — Я говорила про своего мужа, Германа Вальберга. Когда меня выдали за него замуж, мне было всего восемнадцать лет. Лично мне это было не нужно. Я не гналась за деньгами или общественный положением. Наш отец, Каспер Крауч, был довольно состоятельным человеком, а женитьба на Чарис Блэк принесла ему немало прибыли. Тем более, что нас, детей, в семье было всего двое — я и старший брат. От обилия фамилий древних родов у меня в голове уже началась путаница. Я ещё пытался узнать у Саймона про его отца, но он отвечал с явной неохотой и постоянно переводил тему на старшего брата Рабастана, Рудольфуса. Если мне не изменяет память, однажды даже прибавил, что тот был женат на некой Беллатрисе Блэк. Значит, у волшебников допускается кровосмешение… Но тут в моей голове мелькнула яркая мысль, внезапное озарение, навеянное рассказом младшего Лестрейнджа про главу Департамента международного магического сотрудничества: — Подождите! — воскликнул я, прерывая плавную речь Адальберты. — Ада, вы же говорили… — мой голос дрожал от возбуждения, — … про Бартемиуса Крауча старшего, верно? Это ведь он ваш старший брат? — она кивнула, и я зачастил дальше. — Но ведь вы сказали, что и я, и вы — метаморфы, так? Но это врождённая магия, а ему она не передалась? — Заметил всё-таки, — усмехнулась уголками губ миссис Вальберг, заметно повеселев. Я привстал, пытаясь сменой положения унять всё усиливающуюся головную боль, и она посмотрела на меня снизу вверх. — Пора бы ограничить твоё общение с Саймоном, он плохо на тебя влияет. А хочешь я расскажу тебе, по сколько браков бывало у волшебников? — У вас разные матери? — быстро догадался я. — Даже в магическом мире смертность довольно высока. Первая половина прошлого века — это было тёмное время, что и говорить. Бушевали лихорадки, например, драконья оспа, возникали новые болезни, которые первое время не знали, как лечить. Зельевары со всего континента бились не один год, чтобы что-то победить, но и сейчас существует масса недугов, от которых не найдено спасения. Очень популярны были родовые проклятия, как прямые, проявляющиеся сразу, так и отсроченные на несколько поколений и проявившиеся как раз в то время. Миссис Чарис быстро покинула грешную землю: насколько мне известно, у неё всегда было слабое здоровье, подорванное частым рождением детей. Мистер Каспер, как и большинство мужчин тогда, желал наследника, но из их многочисленный отпрысков, обычно умиравших в первые дни, выжил только Барти. Его растила уже моя мать, и метаморфом была она. Знаешь, именно по таким редким вещам и можно определить верность и проследить рода. Если никто из супругов не был, например, змееустом, а чадо обладает этим даром — впору задуматься. — Неплохо, — невольно улыбнулся я, представив, как удивились бы представители аристократического рода, если бы их малыш вдруг зашипел за змеином языке. — С Аделаидой, твоей матерью, ещё интересней, — с жаром продолжала Адальберта, склоняясь ко мне. — Она вообще не была законным ребёнком семьи Лестрейнджей. Дело в том, что магия заставляет признавать всех наследников, в том числе и незаконнорождённых. Таких детей часто берут в семью, воспитывают, но нередко и скрывают от общественности и стараются поскорее сбыть с рук. И ещё им можно не давать наследства, как поступили с Аделаидой. Да и со мной не лучше. Наше родовое имение Каспер оставил сыну Барти, правда, потом пожалел об этом — в отличие от меня, он начал продвигать промаггловские законы. Из-за этого мы с ним и не общаемся. Он нас обделил в своё время, но и его судьба наказала. — Как? — в моих глазах загорелся интерес. Глаза Адальберты сверкнули шальным блеском. Она нехорошо усмехнулась. — Его единственный сын стал Пожирателем смерти и теперь гниёт в Азкабане, а жена, не выдержав этого, скончалась. Я громко расхохотался, не обращая внимания на головную боль, и опустился в кресло. В висках ныло, но я трясся в безудержном приступе смеха, не в силах остановиться. В этот момент я словно почувствовал, как с меня слетела маска холода и отстранённости. Я понимал, что могу жить и здесь. Мне совсем не было жалко старшего Крауча — я уже подсознательно встал на сторону моей семьи. От этой мысли меня вновь разобрал смех, чем-то напоминающий лёгкую истерику. Я впал в безудержное, нехорошее веселье. Адальберта привстала из своего кресла и похлопала по спине, призывая успокоиться. Но прошло ещё немало времени, пока я действительно смог её слушать и слышать. — Поистине есть судьба, — сказал я, отдышавшись. Миссис Вальберг горделиво улыбнулась. — И чего добился он? Упустил собственного ребёнка? — Вы против Пожирателей смерти? — мгновенно спросил я, мысленно укоряя себя за то, что не почитал про эту организацию раньше, и делая заметку на будущее. — Они убили моего мужа, сына и невестку, так что ответ очевиден, — женщина вздохнула и передёрнула плечами, как от холода. — Но речь сейчас не про меня. Для Крауча такая новость оказалась полным шоком. Правда, он унаследовал от нашего отца полное безразличие к своим детям и недрогнувшей рукой отправил сына в Азкабан, несмотря на все просьбы жены. Было просто смешно слушать, как мой брат ходил к Министру и требовал для своего сына пожизненного заключения. — Неплохо, — только присвистнул я. — Извините, Ада, конечно, но ваш брат — полнейший отморозок. — Как по-маггловски, — скривила губы миссис Вальберг. — Но зато в точку. — Она ловким жестом надела очки. — Зато у меня сложилось всё неплохо. Я не терпела позор, мои дети жили и погибли как герои. Жаль, конечно, но мы всегда по жизни выбираем лучшее из худшего. Из исходного. Я могу с полной уверенностью утверждать, что мой сын был не худшим представителем магического общества. Я добилась всего сама и прожила с мужем по большей части счастливую жизнь. Мой муж был достойным человеком. — Тогда почему вы противились вначале? — не удержался я. Адальберта нисколько не смутилась. Она положила руки на колени, ещё больше выпрямила спину, хотя, казалось, больше уже некуда, и опустила взгляд. — Я была очень молодая, а мой характер всегда оставлял желать лучшего. Я попала в Хогвартсе в так называемое феминистское движение. Тогда модным было казаться независимым и сильным, даже если речь идёт про хрупкую женщину, — она усмехнулась чему-то, известному только ей, воскресшему на просторах воспоминаний. — Я училась на гриффиндоре, и у меня была подруга , с которой мы до сих пор сохранили тёплые отношения, хоть и видимся очень редко. Мы были лучшими на нашем курсе и обе закончили Хогвартс с двенадцатью “Превосходно”. А потом, — Адальберта покачала головой, отчего седая прядка волос, лишившись тонкой заколки, упала ей на глаза, — потом я подалась к целительству, потому что всегда чувствовала себя докой в травологии и зельеварении, а моя подруга подалась в педагогику. Наши дороги разошлись. Похожие в школе, наши взгляды очень рознились в жизни. Она была несчастлива в любви — сначала связалась с магглом, потом рано похоронила мужа. Она всю жизнь пыталась кому-то что-то доказать, с кем-то бороться. А я честно выполняла свой подвиг каждый день и час в больнице Святого Мунго. А её ты ещё увидишь, — напоследок с улыбкой прибавила Адальберта, — её зовут Минерва Макгонагалл, и она преподаёт трансфигурацию в Хогвартсе. Я молчал, думая о том, что услышал от миссис Вальберг. Мир магии всё больше волновал меня, и противиться этому я не собирался. Пусть так. Через два года я встречу школьную подругу Адальберты, когда поступлю в Хогвартс. В этом я даже не сомневался. — А тебе не нравится метаморфмагия, — негромко заметила женщина. Я поднял глаза на неё. Боль в голове стала монотонной, но терпимой. Что ж, переждать можно, пусть и несколько часов. Своё отношение к этому врождённому, редкому таланту, доставшемуся мне от обоих родителей, я ещё не определил. С одной стороны, это было преимущество. С другой — зачем мне оно? За прошлую неделю я несколько раз подолгу стоял в своей комнате перед зеркалом, изменяя цвет своих глаз, делая волосы всех оттенков, которые мне только приходили в голову. Но так и не придумал, какую из этого извлечь пользу. — От неё одни неудобства, — негромко посетовал я, — вот скажите, почему мои волосы меняют цвет в зависимости от моего настроения? В меня что, встроен барометр эмоций? Почему то, что я чувствую, должно быть видно всем окружающим? Адальберта посмотрела мне в глаза. Я понял, что она читает мои мысли. Но в этот раз в них не было ничего предосудительного, и я не стал отводить взор и предоставил своё сознание для контакта. Мне действительно не нравилось, что цвет моей шевелюры постоянно менялся, а я мог это понять только по громкому фырканью Саймона. А в последнее время мои волосы и вовсе приобрели ровный серый цвет, вкупе с моими глазами. Это жутко раздражало. — Но с этим можно бороться усилием воли, — сухо сказала Адальберта. Не успел я порадоваться, как она продолжила. — И, кстати, ты боишься легилименции. Я осторожно посмотрел на миссис Вальберг. — И правильно делаешь, — внезапно поддержала она. — Твои мысли в чужих руках — грозное оружие, — её глаза сверкнули. — Опасное. Страшное. И, главное, в любой момент может быть направлено против тебя. Поэтому и дарю тебе это. И она протянула мне обычные маггловские наручные часы. Я повертел их в руках. Именно обычные. Металлические, серебристого цвета, с крупным стеклянным циферблатом. Но вроде хорошие. — И не даст тебе потерять счёт времени и забыться, и защитит твой разум от вторжения, — сказала Адальберта, наклонившись к моему уху. — Да, ты правильно понял, это амулет. — Я надел часы, а она застегнула ремешок. — Твои занятия магией начнутся уже завтра. Я смотрел на неё и молчал.