Погибнуть, бороться, не сдаться

Я так и не поблагодарил Адальберту. На это у меня были две причины. Во-первых, она и так знала, что делает для меня неоценимую услугу, причём в ущерб себе — ведь она лишалась контроля надо мной. А во-вторых, если она что-то теряла, то только ради того, чтобы приобрести вдвойне. Можно сказать, она уже всё для себя получила, и моих слов ей точно не требовалось. Сложно было описать моё состояние после того разговора. От Адальберты я ушёл с улыбкой вежливости на устах, и уже в своей комнате схватился за голову, сквозь зубы ругая себя последними словами. Настолько глупым и несуразным казалось теперь мне собственное поведение. Эти метания, попытки бросить кому-то вызов… Кому? Единственному человеку, который хоть в чём-то мне может помочь. Плохо. Очень плохо. “Неужели ты думал, что тебе обрадуется кто-то из прошлой жизни?” Конечно, нет. Я всё время хотел перестать совершать ошибки и всё больше и больше их делал. Пора бы заканчивать. Сидеть и бездействовать смысла нет. Всё, что я уже успел сломать, само не восстановится. Забавно, что обычные слова и правильно подобранная тактика зачастую действуют гораздо лучше заклинания “Репаро”. Первый решительный шаг я совершил вечером того же дня. Я по собственной инициативе помирился с Саймоном. Тот сидел, необычайно тихий, вечером в библиотеке, и читал недавно попавшийся мне на глаза учебник зельеварения. На его вопрос, что со мной было, я ответил кратко, в основном сославшись на постоянные головные боли, которые послужили довольно сносной отговоркой. Надо отдать Лестрейнджу должное — кивнул в знак согласия, но подозрительность всё ещё искрилась в его голубых глазах. Неглуп, надо сказать, не ведётся на первое слово. Почему я этого раньше не замечал? Ответ был очевиден: потому что судил о том, кому ещё не было десяти, со своей точки зрения. А мне в те года до Саймона было ещё очень далеко. И то, что он не может скрыть от меня эмоции — лишь временный минус. С годами, надо полагать, этот парень научится превосходно лгать. Хорошо бы иметь такого союзника. Главное, чтобы не врага. — Увлекаешься? — я шутливо кивнул на учебник зельеварения, который Саймон прикрыл при моём приближении. — Мой отец был одним из лучших зельеваров той эпохи, — спокойным тоном ответил Лестрейндж, наблюдая, как я устраиваюсь напротив него за небольшим столом, заваленном кипами книг. — Рудольфус Лестрейндж посвятил себя изучению тёмной магии и заклинаний, а Рабастан занимался зельеварением. Он даже почти разработал лекарство от двенадцатой формы драконьей оспы, мне мама рассказывала, но после его ареста все записи были утеряны. Или спрятаны им самим, — добавил Саймон после короткой паузы. — Я надеюсь на это. Рано или поздно он выйдет и тогда сможет продолжить своё дело. Глаза Саймона сверкнули болью и надеждой одновременно. Он вытянул шею, смотря куда-то за окно, на тёмное небо, стукнул ладонью по столу и с жаром сказал: — Его обязательно запомнят как великого изобретателя, спасшего магический мир от страшной заразы. Его имя войдёт в века как имя гения, а не преступника. Я предпочёл промолчать, слушая эту пылкую речь. Судя по тому, с каким страхом Адальберта говорила об Азкабане, то, вполне возможно, там есть что-то такое, что действительно может испугать. Например, там настолько тяжёлые условия, что выжить совсем непросто, или что-то ещё. Пока я этого не знал, но уже мог сделать вывод из слов миссис Вальберг: раз она сомневалась, что Рабастан Лестрейндж выйдёт оттуда живым, значит, это действительно крайне маловероятно. Тридцать лет — огромный срок для пребывания в любой тюрьме, даже маггловской. Не люблю судить, когда не знаю — но уму непостижимо, каким можно сделать существование узников, применив магию! Как в положительную, кстати, сторону, так и в отрицательную. Вот только насчёт первого я сильно сомневался. Саймону, я, разумеется, об этом не сказал. Не хватало ещё разрушить только-только наладившиеся отношения из-за человека, которого, возможно, мы никогда и не увидим. Да Лестрейндж младший и сам успокоился и теперь молчал, украдкой посматривая на меня. Но всё же один вопрос, чрезвычайно мучивший меня, я задал: — Твоя мать общалась с моими родителям? Саймон заметно напрягся. Он мучительно думал, вспоминал что-то несколько минут, а потом с трудом ответил: — Нет. Вроде. Точно, нет. Да и как: твои родители были аврорами, а мой отец шёл против закона. — Но тем не менее сейчас ты здесь… — попытался возразить я. — Мне уйти? — с вызовом осведомился Саймон, приподнимаясь со своего места. — Сядь, — в моём голосе сразу зазвучал металл. Видимо, вспомнив об иерархии, сложившейся в наших отношениях, Лестрейндж быстро успокоился. Мне пришлось дёрнуть его за руку, чтобы от вновь сел на стул. Рассматривая его встревоженное лицо, я думал об одном: как бы мне понять, что происходило между нами в предыдущие года. Несомненно, он видел перед собой того, кого я изображал, не первый и даже не второй раз. И пока он помнит прошлое, а я нет, преимущество на его стороне. Меня этот расклад дел в корне не устраивал. Значит, мне придётся его менять. С этими словами я прямо подошёл к Адальберте часом позже. До этого предпринимать что-то было бессмысленно. Наш разговор с Саймоном постепенно сошёл на обсуждение прошедшего дня, на новости в мире квиддича, о котором я теперь знал многое благодаря общению с его непосредственным фанатом. В силу возраста Саймон пытался поднять мне настроение тем же, что радовало его самого, и поэтому постоянно говорил об игроках, командах, правилах, хитрых приёмчиках… Вообще-то, тем, что я открыл для себя в этом истинно магическом спорте, стало моё горячее желание иметь метлу. И обязательно научиться на ней летать, чтобы иметь возможность передвигаться на любые расстояния самому. Вы только подумайте — лететь куда угодно по воздуху, наложив на себя чары невидимости! И не надо билетов на самолёт, не надо вечного ожидания в аэропортах. Даже ловить такси не нужно. Саймон говорил, что есть в мире магии чары уменьшения, и есть мётлы. Уменьшил метлу, положил в карман — и она с тобой всегда. Правда, Адальберта почти сразу предупредила меня о такой крайне неприятной вещи, как Статус о секретности. Магглы не должны знать о существовании волшебников. Я не понимал, как можно скрыть наличие целого мирка магии. Это не группка сектантов, скрывающаяся в трущобах или лесах, а целое государство. Без ярко выраженной территории, но зато, как говорила миссис Вальберг, со своими законами, учреждениями, школами, больницами, квиддичем… Опять же, его проводят на огромных стадионах: Саймон все уши прожужжал мне про то, что хочет попасть на Чемпионат мира по квиддичу. Страшно представить, сколько там будет болельщиков из разных стран. И подо что можно замаскировать такое огромное сооружение? Потом, слушая случайно брошенные слова Адальберты и младшего Лестрейнджа, я стал понимать, что мир волшебников, по сути, держится на слове авось. Авось пронесёт, авось не узнают, авось удастся замять… Там команда обливиаторов потрудится, стирая память магглам-очевидцам, там просто понадеемся на то, что магглы не заметят стоящее в центре города здание магической больницы. Вторую магическую войну (!) замяли, а это и подавно. Все мои рассуждения Адальберта принимала очень благосклонно. Её несказанно радовало то, что я интересуюсь миром магии, его законами и течением жизни в нём. Наши взгляды во многом совпадали. Рознились они лишь в одном: я не испытывал ненависти к Пожирателям смерти. Лично мне они ничего плохого не делали. Большинство из них посадили в Азкабан уже много лет назад, другие попрятались как крысы, их предводитель погиб. Так что мне за дело было до архаизмов истории? Конечно, эта война была у всех на слуху, и не знать о ней в подробностях было бы примерно так же, как и не быть в курсе, например, Второй мировой. Разумеется, даже если не считать Адальберту, рядом со мной был Саймон, у которого из-за этой гражданской войны пострадал отец. Вот только для меня Рабастан Лестрейндж был одним из тысяч других, то ли спутавшихся не с той компанией, то ли возомнивших себя “несущими свет в массы” и революционерами, то ли просто решивших резать всех без разбору. Пусть он мне и якобы родственник, но никакого восторга я по этому поводу не испытывал. И уж точно не собирался менять такой заманчивый мир магии на разбор и анализ прошлого. Ни ради Адальберты, ни ради Саймона. Вообще ни ради кого. По поводу Лестрейнджа младшего миссис Вальберг помогла мне очень хорошо и необычно. Она просто взмахнула волшебной палочкой, отчего в стене напротив окна открылась потайная дверь, и позвала меня за собой в скрытое крошечное помещение. С одной из полок она сняла почти плоскую железную чашу, с другой заклинанием “Акцио!” приманила только ей известный стеклянный флакон. По какому принципу она выбрала его среди многих других, тесными рядами стоящих здесь же, я не знал. Возможно, произнесла заклинание мысленно, как делала и раньше. Плоскую чашу миссис Вальберг водрузила на стол, попутно объяснив мне, что это Омут памяти. Когда она рассказала, как он действует, меня пробрало искреннее восхищение. Пожалуй, это самое лучшее изобретение волшебников за всё время. Магглы во многом их превзошли, но здесь были абсолютными дилетантами. Воспоминания, коснувшись синеватой глади налитой в чашу жидкости, зашипели и заклубились. Повинуясь словам Адальберты, я опустил голову в чашу. Это было не похоже ни на что, виденное мною до этого. Я не просто смотрел на то, что уже давно минуло — я был прямым участником тех событий, только на их ход никак не мог повлиять. Я видел себя, точнее Джеймса, только гораздо младше, совсем рядом, ощущал тепло или холод, в зависимости от сменявшихся калейдоскопом времён, изнемогал от жары иссушенного лета, когда Саймон приехал в дом Вальбергов в первый раз, или ходил в лёгких домашних туфлях по холодному снегу на Рождество, которое праздновали многие годы назад. Первый приезд Саймона состоялся семь лет назад, в разгар лета. Я не узнал Адальберту в той цветущей, пусть и не очень молодой женщине, которой она была тогда. Она лучилась счастьем, и разбегавшиеся от глаз морщины только красили ей. Она подвела двухлетнего карапуза с бирюзовыми волосами к ещё одному такому же малышу, Саймону — о чём я мог судить только из логики, потому что за прошедшие года мой друг очень изменился. Оставив детей знакомиться, Адальберта отошла к дому, почти не изменившемуся с той поры. Стояла духота и неимоверная жара, и миссис Вальберг была облачена в ярко-розовое летнее воздушное платье. При мне она носила элегантные, но тёмные и строгие вещи, словно соблюдала затянувшийся траур. А тут она ещё не была вдовой. Как я мог судить, это был выходной, потому что здесь собрались не только представители семьи, но и гости. Мистер Вальберг стоял рядом же. Одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять: слишком много я унаследовал во внешности от Лестрейнджей и Краучей, чтобы быть похожим ещё и на Вальбергов. У супруга Адальберты были светлые прямые волосы до плеч, нос с горбинкой, волевой подбородок… Если бы не стать мужчины, его можно было бы назвать совсем не привлекательным. Но Адальберта смотрела на него с нескрываемой нежностью. Было видно, что в этой паре, несмотря на прения вначале, царила любовь и взаимопонимание. А я уж грешным делом подумал, что моя бабушка только смирилась с решением родителей. Возможно, и я когда-нибудь искренне полюблю магию и буду считать этом мир истинно своим, а не только следовать велению разума. А пока я, маясь от жары, оттянул давивший мне на горло воротник рубашки и медленно отошёл в сторону. Озираясь от скуки, я увидел под раскидистым деревом в саду младших представителей семейства и со всех ног бросился к ним. Мои быстрые шаги гулко отдавались по выложенной каменными плитами садовой дорожке. Мои родители сидели на траве и увлечённо разговаривали. Я прикинул: им было лет по двадцать пять. Что ж, самый расцвет жизни. Они были не одни. Рядом с ними, облокотившись на стол дерева, стояла женщина чуть постарше. Может, дело было не в возрасте, а в умении держаться? Младшие Вальберги расшалились не на шутку, соревнуясь в остроумии с ещё одним молодым парнем, а она только улыбалась. Она была довольно красивой. Иссиня-чёрные волосы струились вниз по плечам, завиваясь на спине крупными локонами, в больших синих глазах застыла печаль, белое длинное платье трепал ветер. В противовес ей незнакомый мне парень, гораздо младше остальных, по виду — школьник или только-только выпустившийся, источал сплошное веселье. Он был тоже немного похож на меня — но, учитывая кровосмешение, царившее у волшебников, я уже ничему не удивлялся. — Мэлори, не порть нам настроение своим мрачным видом! — Аделаида потянула её за руку, но та только отступила на шаг назад и оправила платье. — Вернётся твой Рабастан, обязательно вернётся. Я подпрыгнул от неожиданности и подошёл ближе, радуясь, что меня не могут увидеть. Мэлори?! Мать Саймона?! Теперь я понял, почему она показалась мне знакомой. Надо признать, она была очень похожа на сына — разумеется, не на двухлетнего малыша из этого времени, а на того, каким он стал сейчас. Из её груди вырвался горький вздох. — Боюсь я за него, — призналась она. — У него проблемы с законом. — Моя сестра его отмажет, — встрял неизвестный парень, теперь тоже удобно устроившийся на траве. — Отстань, Регулус! — вяло отмахнулась Мэлори. — От Беллатрисы одни проблемы. Рабастан — ас в юридических делах, а даже он не может разрулить весь клубок проблем, в который влип. — Завязывали бы вы с этим, — очень серьёзно сказала Аделаида, неотрывно смотря на неё. — Вы плохо закончите. — Мне и без ваших слов тошно, — огрызнулась Мэлори, оборачиваясь и с вызовом смотря на говорившую. — Я до сих пор не могу смириться, что вы, авроры, наши враги, помогаете нам с Регулусом! — Я не говорю, что согласна с вами! — Аделаида вскочила на ноги, но Мэлори так сверкнула глазами, что та не решилась приблизиться к ней. Викторий же хранил мрачное молчание, вертя в руках волшебную палочку. — Я не хочу, чтобы вы закончили в Азкабане! Что ответила Мэлори, я уже узнать не смог. Земля под моими ногами внезапно качнулась, и я почувствовал, что взмываю в воздух, прочь из того времени. А ларчик, оказалось, совсем просто открывался. И не один Рабастан Лестрейндж был пожирателем смерти. Его жена, видимого, от него тоже не отставала. Жаль, что этого не может понять Саймон. У него слишком много иллюзий, который служат лишь балластом, тянущим ко дну. Вот только что связывает чету Пожирателей смерти с верными идеологии Министерства аврорами. Кровные узы? Судя по тому, что я уже успел узнать, не очень-то они котируются. Там одного отделили, там другого выжгли в родового герба… Взять же того же некого Сириуса Блэка, легенду о котором не так давно поведал мне младший Лестрейндж. Но сейчас времени думать об этом не было. Чёрные клубы дыма рассеялись, и картинка сменилась и вновь стала чёткой. Я оказался в холодном сезоне года, на улице, где через окна домов виднелись наряженные в стиле Хэллоуина комнаты. Валил холодный снег, смешанный с дождём, и я быстро продрог. Мне не нужно было объяснять, где я оказался. Занимался холодный рассвет, и к дому Вальбергов, от забора которого меня отделяло не более пятнадцати метров, подбежала женщина в чёрном плаще и серебряной маске. За руку она вела, а, точнее, тащила за собой малыша, которому можно было дать года четыре. Тот не поспевал за ней, но уже даже не хныкал — видимо, понял своим маленьким умом, что утешать его никто не будет. — Мэлори… — из губ вышедшей за калитку Адальберты сорвался то ли крик, то ли стон. Почерневшая и осунувшаяся, постаревшая в одну ночь на добрый десяток лет, вдова Вальберг исступлённо смотрела на ту, которая так и не сняла маску. — Возьми ребёнка, — надломленным голосом прошептала Мэлори, подталкивая упирающегося сына к Адальберте. Она уже не просила, а умоляла со слезами в голосе. — Нам нужно скрыться. Рабастан решил искать Тёмного Лорда. Я буду с ним… Я дрожал от свиставшего в утренней темноте ледяного ветра. Он проникал под лёгкую одежду, в самое сердце, сковывал сознание. Несмотря на то, что мне было интересно посмотреть на всё воочию, я мечтал, чтобы вся эта пытка холодом побыстрее кончилась. — Ох, смотри, Мэлори, — безнадёжно вздохнула Адальберта, снимая со своих в первые в жизни сгорбленных плеч тёплую шаль и кутая в него дрожащего ребёнка. — Рабастан и так уже под следствием, его кто-то сдал. А ты?! Попадёшься — оставишь сына сиротой, — увещевала она, тем яростнее, чем больше её оппонентка трясла головой. — А если ты попадёшь в Азкабан? А если получишь поцелуй дементора?! А из соседнего дома через улицу уже бежал, выскользнув из рук соседки, маленький Джеймс. Он ещё был слишком далеко, чтобы слышать слова споривших женщин. — Мне всё равно, — безжизненным голосом ответила Мэлори, и это было последнее, что я слышал. — Лишь бы с Рабастаном… Сменялись картинки, времена года. Я нёсся сквозь время, проживая свою и чужие жизни. В ушах свистел ветер, немного кружилась голова. Я видел много эпизодов из жизни моей и Саймона. Чем старше, тем жёстче с ним я становился, тем больше приучал его повиноваться и без зазрения совести использовал в своих интересах. Но тем и крепче становилась наша дружба. Мы вместе пытались овладеть стихийной детской магией, лазили по саду. За территорию нас не выпускали — Саймона могли увидеть и забрать в детский дом, но нам было весело и без этого. О себе прошлом я узнал несколько вещей. В том числе Джеймс почти не улыбался, и я взял это на заметку. И ещё, судя по тому, что у него в руках я частенько видел ингредиенты для зелий, тогда ему был открыт доступ к подвалу, где, как я предполагал, располагалась лаборатория Адальберты. Последнее воспоминание относилось, соответственно, к последнему году. На дорогах мягким ковром ещё лежал снег — значит, сезон не позже марта. Я стоял возле дома Вальбергов. Джеймс сидел на корточках у ступенек и охлаждал что-то в снегу. Потом он поднял это, оказавшееся колбой с каким-то порошком, на уровень глаз. Я невольно улыбнулся: всё же у нас были схожие привычки. Джеймс направился в дом, и я последовал за ним. Он быстро захлопнул дверь — но я, словно бестелесный дух, прошёл сквозь стену. И, не отставая от него, пересёк коридор, поднялся по лестнице на второй этаж, чуть задержался на широкой квадратной площадке, пока мой двойник озирался по сторонам и проверял, нет ли за ним слежки. И вскоре оказался в комнате, уже полторы недели принадлежавшей только мне. Там на разведённом с помощью магии огне дымилось зелье в чёрном котле, установленном прямо посреди комнаты. Палочка, неизвестно как добытая Джеймсом, лежала неподалёку, на столе. — Ну, Мерлин и Моргана, помогайте, — необычайно серьёзно прошептал парень, откручивая крышку колбы и высыпая серебристое содержимое в котёл. Зелье запенилось, тёмно-зелёная гладь пошла крупными волнами. Я украдкой заглянул в лежащий тут же на столе раскрытый учебник зельеварения — тот, который не так давно попал мне в руки. Ага, неудачные попытки изобрести зелье, которое сможет лечить ликантропию, “болезнь оборотня”. Так вот чем ты интересовался, Джеймс Вальберг. Смело. Очень смело думать, что ты бы смог справиться с тем, что не удалось сотням талантливых зельеваров. Хотя иногда бывает достаточно и одного гения... Я пропустил миг. Джеймс пару секунд стоял неподвижно, неотрывно смотря на котёл, а потом резко побледнел, сравнявшись цветом лица с облепившим запотевшие окна инеем. — Л-леший! — он метнулся ко мне и даже успел схватить палочку со стола. Я же, повинуясь неведомому порыву, в пару прыжков достиг двери. Джеймс ринулся к зелью, попутно направляя на него палочку, но не успел. Раздался взрыв, поднявший в воздух тучи пыли. Меня отбросило так далеко, что я через площадку долетел до лестницы. На меня посыпался сор, щепки, даже рухнула какая-то доска, больно приложив по голове. Когда я, шипя от боли и приложив руку к ушибленному виску, поднялся на ноги, передо мной открылась впечатляющая, но безрадостная картина. Вся площадка была завалена обломками, потолок, казалось, вот-вот рухнет. От желания сбежать меня сдерживала только память о том, что через неделю здесь всё будет в порядке. Пересилив себя, я подошёл к дверному проёму. Двери теперь не было, вместо неё в стене зияла неровная дыра. Пыль рассеивалась, оседала на усыпанный чем-то пол. На тёмном паркете, в луже вытекшего из валявшегося на боку котла почерневшего зелья, лежал Джеймс. Волшебная палочка откатилась в сторону. Из его рта вырывались хрипы, свободная ладонь искала что-то на полу, а тёмно-карие глаза гасли, и жизнь из них уходила в небытие… Повинуясь мгновенной мысли, я подбежал к окну и, посчитав, что здесь со мной ничего не случится, выпрыгнул вниз. Приземление прошло удачно, и я, не теряя времени, побежал к забору. Ведь в этом времени тоже был мой настоящий дом, и до него не так уж далеко. Я могу узнать, что с ним случилось. Вопрос — зачем мне это было надо? Я поставил себе цель, первую серьёзную цель в этом мире — конечно, после намерения разобраться в нём самом, и я не собирался отступать. Но я не знал, когда меня выдернет из воспоминаний вновь, и надо было спешить… Добежать я успел лишь до забора, как почувствовал, что земля начала уходить из-под ног. Мгновенно сориентировавшись, я вцепился руками в колючки забора, пытаясь удержаться и шипя от досады. Меня рвануло назад, и шипы прочертили на разжавшихся ладонях длинные глубокие царапины. Но неведомая сила времени выиграла, и вскоре я оказался в той же комнате, откуда начал своё путешествие в иллюзорное, сохранившееся лишь в воспоминаниях. С тех пор, как я впервые окунулся в воспоминания, прошло уже несколько часов. Уже занималось утро — холодное, весеннее. Шёл моросящий дождь, и на стекле дрожали, стекая вниз, прозрачные капли.

***

Обещанное Адальбертой знакомство с миром магии началось с книг. Разумеется, все были магическими. Издание в мягком переплёте о маггловских достижениях отбирать она у меня не стала — надо сказать, она вообще не шла на открытый конфликт, просто делала всё так, как ей было нужно. Да и потерял я к нему интерес. Оно было для меня символом протеста и очень быстро ушло в прошлое теперь, когда я избрал другую, на этот раз более разумную стратегию. Передо мной открывалась новая перспектива. То, что я не маггл, я понял сразу, как взял в руки волшебную палочку — ту, что принадлежала Адальберте. У меня сразу получилось заклятие левитации. Подняв в воздух лёгкое, почти невесомое перо и разглядывая его, парящее над моей головой в лучах выглянувшего солнца, я испытал доселе неведанное чувство. Это было что-то близкое, родное, но давно забытое. Такое, как тёплый летний день из далёкого детства. Да я сейчас по сути и был ребёнком. Второй шанс… Он был мне не нужен, потому что я хотел прожить свою жизнь, а не чью-то ещё, пусть даже самую распрекрасную. Но он есть. А той жизни, за которую я держался, не осталось бы, даже не окажись я в этом теле. Хардсон настиг бы меня рано или поздно. Он же маг. У него преимущество. Возможно, на всех нас уже давно были наложены следящие чары. Я был несказанно рад избавиться от этого, пусть даже таким способом. Кто-то из философов древности сказал: “Я готов отречься, было бы ради чего отрекаться”. А пока я просто плыл по течению, добросовестно пытаясь играть свою новую роль, действовал в меру своих возможностей, строил свою судьбу, которую твёрдо решил взять в свои руки. Но до того, как я впервые попробовал колдовать, прошла ещё неделя. Адальберта смогла подобрать книги так, чтобы увлечь меня в их мир с головой. Это было не просто описание новой ветви эволюции, когда-то в древности отделившейся от основной массы людей и скрывавшейся от них. Это была целая вселенная — необычная, увлекательная. Мне страшно было поверить, что я смогу когда-нибудь увидеть всё это воочию. Я засыпал с тяжёлым фолиантом в руках и, встав утром с постели, искал то место, на котором закончил. Кошмары меня беспокоили все реже, усыпленные светло-янтарным зельем в широком флаконе, которое мне передала Адальберта. Я не отказался, но ограничился лишь сухим “спасибо” — благодарностью ей снова послужит моё согласие. Говорят, это сложное умение — направлять человека так, чтобы то, что нужно тебе, совпадало с его желаниями. Но Адальберте не раз приходилось уговаривать больных, и она это умела. Я понимал всю её игру — но не собирался идти против того, что сам считал правильным. Я загорелся желанием овладеть магией, наметил дальнейший путь и шёл к этому, тем более что пока это доставляло мне лишь положительные эмоции — если не считать одной моей встречи с толстой агрессивной книгой. Это был найденный мною в конце недели в библиотеке старый учебник Виктория Вальберга, сына Адальберты. Надпись на его махровой и украшенной вековым мхом обложке гласила “Чудовищная книга о чудовищах”. Глазастый и похожий на уродливого паука, кожу которого по недоразумению натянули на книгу, он заставил меня изрядно испугаться и вдоволь побегать по комнате. Самое страшное, что жуткая книга была умной: вращала всеми восемью глазищами вполне осознанно и всё-таки умудрилась укусить меня за лодыжку, когда я спрыгнул со стула и бросился к двери. — Ну а ты что хотел? — спокойно спросила Адальберта, леча мою рану, когда я прихромал к ней в кабинет. Под её умелыми взмахами палочки удивительно быстро исчезала кровь и росла новая, здоровая кожа. — Это же магия. Вещи тоже обладают сознанием. — Все?! — я поперхнулся глотком восстанавливающего зелья, которое мне силой всунула Адальберта. Такого я не мог представить даже в самом страшном сне — мириться с характером каждой вещи, любого предмета в доме. А если не угодишь, допустим, чашке или ложке — будешь бегать от неё до скончания века… Увольте, тогда стоит жить в вакууме, или научиться наколдовывать вокруг себя невидимую магическую стену — например, ту, которую впервые изобрёла Мнемона Редфорд, прославившаяся стирающим память заклятием. Или заколдовать все вещи, по крайней мере в своём собственном доме. Или... — Нет, конечно! — прервала Адальберта мои опасения. Она не сдержала смешка и отвернулась, отчего её палочка дёрнулась и чиркнула по моей коже, оставляя искрящийся след. К счастью, он быстро исчезал. — Но некоторые — обязательно. — Какие, например? — её слова как-то не сильно меня утешили. Собрав всю силу воли в кулак, я всё-таки допил противное приторно-сладкое зелье. Адальберта даже не обратила внимания на мои мучения с лекарством. Она вообще приучала меня быть сильным духом и поменьше себя жалеть. В душе я с ней был согласен. Это умение всегда пригодится. “Жалость — удел слабых”, — любила говорить миссис Вальберг. Причём не только мне, но и другим. Например, Ричарду, с которым несколько раз виделась в нашем доме в последнюю неделю. Мне прописали курс восстанавливающих зелий, которые вызывали у меня сильнейшие головные боли. Ричард предлагал давать мне обезболивающее — Адальберта сказала “нет”, добавив свою любимую фразу. Два настолько разных зелья, попавшие в организм, могут привести к непредсказуемым последствиям. Мне оставалось только терпеть и не жалеть себя, чтобы не уподобляться слабым. Это я и делал. — Джеймс! — позвала меня миссис Вальберг, видя, что я задумался. Я быстро опомнился и посмотрел ей в глаза. — Считай, что здоров. Она отпустила мою ногу, и я наконец-то смог нормально сесть. Опустил взгляд на левую лодыжку, чуть побледневшую то ли от потери крови, то ли от решительных действий целительницы — от былого укуса не осталось и следа. — Спасибо… Адальберта в упор смотрела на меня. Такой взгляд бывает только у строгих учителей: голова чуть опущена, взор словно прижимает к полу. Сразу чувствуешь себя пристыженным школьником, не выучившим урок. — А сам-то как думаешь, какие вещи могут обладать душой? — внезапно озвучила миссис Вальберг мой же вопрос, про который я уже успел забыть. И вправду, какие? — Книги, — ответил я после короткой паузы, с содроганием вспомнив “Чудовищную книгу о чудовищах”. Наверное, она до сих пор караулит меня в библиотеке, если не нашла способ выбраться наружу. Подумав немного и припомнив то, что у тех книг, которые мне давала сама хозяйка дома, вроде не было ни глаз, ни сознания, я добавил: — Но не все. — Верно, — кивнула Адальберта. Я уже понял, что утвердительный ответ, сопровождающийся кивком головы, у неё трактуется как весомая похвала, и тихо порадовался. — В основном темномагические. — Темномагические?! — я подпрыгнул на месте, радуясь, что ничего не пью в этот момент. Широко раскрытыми глазами я смотрел на собеседницу. — То есть вы хотите сказать, что учебник для третьего курса по уходу за магическими существами — книга о тёмной магии?! — Ты не кричи, — немного остудила мой пыл Адальберта, смотря на меня поверх очков. — Этот учебник лишь сделан с применением тёмной магии, сам он о ней не повествует. Но лучше будет, — она откинулась рядом со мной на спинку дивана и положила палочку на колени, — если ты запомнишь, что чаще обладающие сознанием книги могут иметь очень опасное содержание. Заключенная в них часть личности обычно нужна для того, чтобы защитить написанное. Например, если такая книга почувствует угрозу, то может даже не открыться тому, кто хочет её уничтожить? — Как она это почувствует? — я сделал сильное ударение на первое слово, выражая в этом всё своё изумление и неверие. За эту неделю я узнал настолько много, что теперь мог говорить на многие темы и не упускал возможности блеснуть перед наставницей полученными знаниями. К тому же она мельком обмолвилась в начале “курса занятий”, что будет проверять, как я что понял. Так что меня вёл уже азарт. Хотели устроить экзамен? Получайте! — Легилименция, — коротко ответила Адальберта и грациозно развела руками. Пару секунд мы просто смотрели друг другу в глаза. — Это невозможно, — возразил я, вскакивая на ноги и принимаясь мерить шагами комнату. Нога почти не болела и это радовало. Я заметил, что маги редко используют обезболивающие зелья и заклинания. И если с последним понятно — немного промахнёшься, будет тот же эффект, как и если маггловская медсестра не попадёт иглой в вену — то с первым-то что не так? Я рассудил, что, наверное, обезболивающие зелья были такого низкого качества, что чаще вредили, чем помогали. — Поясни, — понизила тон Адальберта, возвращая меня к нашему спору. — Что ты понимаешь под этим словом? — Легилименция — наука, позволяющая читать мысли других людей или существ с почти человеческим разумом, — повторил я заученное из книги определение. — Видишь, ты сам только что опроверг свои слова и подтвердил мои, — в голосе женщины послышались превосходство и удовлетворение. — Легилименция действует только на людей и почти на людей, — медленно говорила она, — но нигде не сказано, что её не может применять не человек. Я по прежнему недоумевающе смотрел на неё. Адальберта усмехнулась и скрестила украшенные чёрными перстнями руки на груди. — Ну или человек через посредника. Повисла тишина. Из угла донеслось стрекотание, временами переходящее в посвист. Я покосился в ту сторону, где в парившей в воздухе шарообразной клетке проснулась уже известная мне канарейка. Это была довольно большая для данного вида птица, явно получившая такие размеры не без помощи магии, ядовито-фиолетового цвета, с ярко-жёлтым клювом, которым норовила ударить любого, кто рисковал кормить её с рук. Адальберта называла свою любимицу Ингрид и, когда не забывала, левитировала ей зёрна в клетку, если она была занята, это делал домовой эльф Микси. С последним у нас сложились очень странные отношения. Не могу сказать, что это маленькое существо с длинными ушами, морщинистой кожей и большими вечно прищуренными глазами, выражавшими недоверчивость, что-то подозревало. Не думаю, что Джеймс с ним много общался. Наверняка считал Микси кем-то вроде животного или раба. Помня об этом, я не торопился сближаться с домовиком. Во-первых, уже понял, что домовик, такой умненький, шустрый и наблюдательный, конечно, может послужить бесценным источником информации, но только не тот, что жил в нашем доме. Во-вторый, боялся вызвать подозрения, внезапно изменив выработанное годами поведение. Хоть я и подозревал, что эльф не скажет ничего, даже если его будут пытать, но всё же... Возможно, у меня уже начинается паранойя, но лучше перестараться и всё предусмотреть, чем потом жалеть. — Мне просто не дано это понять, да? — тоскливо спросил я, подперев щёку кулаком. — Это магия проекций, — в тон мне ответила Адальберта, тоже взирая на фиолетовую птицу, теперь пытавшуюся когтями разорвать железные прутья клетки и выбраться наружу, сопровождая свои старания громкими отчаянными звуками. — Пока живёт маг, живёт и его отражение в каком-то предмете. Можно, конечно, сделать и так, что действие вложенной в вещь магии не закончится, когда маг умрёт — но это сложнее, гораздо сложнее. — А вы дайте мне соответствующую литературу, — с жаром попросил я, наклоняясь к ней. — Я разберусь. Постараюсь. Адальберта взглянула на меня насмешливо и в то же время любопытно, хоть и не без укора. Надо признать, её строгость не иссушила в ней других качеств, делающих человека именно человеком. — Приобщить тебя к тёмной магии в таком возрасте? — она постучала пальцами по деревянному столу. — Ну уж уволь, я не хочу тебя хоронить. Знаешь, почему юным волшебникам выдают палочки в одиннадцать и в то же время отправляют в магические школы? Я отрицательно покачал головой и положил руки на колени. Как-то незаметно этот факт от меня ускользнул. Я принял его как данность: в одиннадцать — так в одиннадцать. А теперь мне стало интересно. — Существует несколько критических возрастов, когда магия растущего волшебника резко меняется, — задумчиво пояснила Адальберта, по-прежнему не глядя на меня. Её рассеянный взор блуждал по просторному кабинету, от окна, за которым виднелось серо-голубое небо и крыши соседних домов, до увешанной живущими собственной жизнью картинами на противоположной стене. Эти картины стали ещё одним моим открытием. На первом этаже не висело ни одной живой картины. Они находились только в библиотеке и кабинете Адальберты. “Защита может разрушиться, — пояснила она такой факт. — На первый этаж могут пробраться все, вплоть до магглов, второй же защищён дополнительно. А я не хочу, чтобы реликвии пострадали”. — В одиннадцать лет магия стабилизируется, — продолжала монотонно говорить Адальберта, совсем отвернувшись от меня. — Это уже не беспорядочные всплески, несущие хаос себе и окружающим, а ровный спокойный поток, только и требующий того, чтобы его направили с помощью палочки и преподавателей в нужное русло. Дети могут колдовать и без палочек — до одиннадцати на них не накладывается ограничение Министерства магии — но чаще стихийно, за редким исключением, — она резко обернулась. — Никто не купит до этого возраста ребёнку палочку, чтобы тот никому не навредил. — Но я могу колдовать, — прервал её речь я, взглядом извиняясь за то, что перебил. — У меня уже получается. — У тебя не детское сознание, — Адальберта смотрела мне в глаза, и я не знал, просто ли так, или она применяет легилименцию. — Возможно, это от этого. Но ни я, ни кто-то другой не можем гарантировать, что этот факт не подведёт тебя в самый ответственный миг. — женщина взяла мою руку в свою ладонь. — Не скрою, ты мне нужен. Но ещё ты мне интересен. Ты мне нравишься, — она усмехнулась и склонила голову чуть набок. — С тобой можно иметь дело. — Взаимно, — ответил я, поддавшись её настроению. Говоря это слово, я знал, что в тишине, наедине сам с собой сказал бы совсем иное. — Я не хочу тебя потерять, — она накрыла мою руку второй ладонью. — А тёмная магия ещё опаснее, ей лучше заниматься после семнадцати, когда магический фон придёт к своему окончательному показателю, достигнет апогея и даст спокойно оттачивать уже приобретённые навыки. Когда риск внезапного всплеска энергии будет почти равен нулю. Так или иначе, но до этого лично я заниматься тёмной магией тебе не дам. — Ну посмотрим, — я тоже усмехнулся и посмотрел в её полные уверенности и решимости глаза. — Однако постараюсь добиться обратного. Французы говорили: “Берегитесь своих желаний — они могут исполниться”. В тот миг, вызывающе улыбаясь в лицо Адальберте, я не знал, что эти слова обретут законное место и в моей жизни.