Погибнуть, бороться, не сдаться

Дождь шёл всю ночь, барабаня тяжёлыми крупными каплями по крыше, не давая сомкнуть глаз, хотя уснуть не получилось бы всё равно. Свинцовые тучи подобно сплошному полотну нависли над горизонтом, застилая низкий небосвод. К утру погода немного улучшилась. Небо прояснилось и приобрело уже не угрожающий чёрный, а ровный серый оттенок — цвет унылого безразличия ко всему, что рядом. Я стоял на тротуаре под зонтом на старом кладбище, расположенном чуть севернее Лондона. Здесь могли быть магглы, пришедшие к могилам родственников, и пользоваться разгоняющим тучи заклятием было нельзя. Минуты тянулись — медленно, монотонно, бессмысленно. Мой остановившийся взор был направлен на разлившиеся по плиткам лужи, покрывавшиеся рябью и теряющие эффект жидкого стекла каждый раз, когда в них с неба срывались редкие капли. Ещё позже дождик перешёл в морось, и шуршание мокрых листьев стало беспрерывным. Всё утро казалось каким-то размытым и неестественно долгим. И хотя первое утро сентября выдалось на редкость тёплым, словно воздало всем жителям Лондона за последние мрачные дни, я постоянно ощущал холод. Первое утро сентября… Стивен сейчас спешит в Хогвартс, мчится туда с платформы девять и три четверти на ярко-алом поезде, Эндри и Маркус, мои ровесники — в Малфой-менор. Или уже там — здороваются после долгой разлуки, с трудом пытаясь сохранить в тайне радость от встречи за привычной аристократической холодностью. А я? А я стою здесь. Мрачные мысли путаются в голове и всё чаще в мою голову приходит осознание того, что же со мной будет после. Я никогда не любил Адальберту так, как когда-то своих родителей. Да и это было давно… В прошлой жизни… Вырвав из своей души один раз то, что было дорого, заставив себя насильно забыть раз и навсегда, я вычеркнул из своего сердца вообще все былые человеческие чувства. Адальберта никогда не заняла бы это опустевшее место. Она оказалась на другом месте и в другом качестве. Мне было с ней интересно, она стала для меня много большим, чем чужим человеком, с которым нас просто столкнула судьба… Да какая разница, кем она была для меня, если теперь так уже не будет никогда?.. В тот день, склонившись над её безжизненным телом, я словно окаменел. Это был не лёд, а именно камень. Лёд ещё можно растопить, но то, что застыло тяжёлым грузом на моей душе — нет. Я знал, что изменился. Что больше не буду прежним. Я знал, что этот мир жесток, но не знал, насколько. Теперь знаю. Не одни мрачные мысли посещали меня в то утро. Я не ощущал ни капли горечи, которая была моей спутницей в первый день. Нет, в то утро я впервые почувствовал, как в моей душе закипает злость — пока бессильная, бессмысленная. Но это только пока. Я знал, что эти времени нужно переждать. Всё равно от меня сейчас больше ничего не зависит. Когда коллеги, да и просто те, кто знал и уважал Адальберту, отошли, я медленно, смотря себе под ноги, подошёл к её могиле. “Адальберта Грейс Моника Вальберг 1935-1987”. А ещё ниже на гладком чёрном мраморе неровными, неправильными белыми штрихами, словно царапинами чьих-то когтей, струились строки последнего послания к ушедшей: “Нет горше той разлуки, что навеки, И нет страшней, чего не изменить. Бывает, высыхают жизни реки, Когда приходит время уходить. Они уходят — медленно, красиво. Нам стрелок бег нельзя остановить. Пока в сердцах огонь неугасимый, Дай, небо, нам о светлых не забыть…” Выбитые в камне строки. Яркие огоньки сорванных цветов, рассыпанных по земле. И чёрный мраморный ангел, сложивший молитвенно руки, неподвижно смотрящий в серое осеннее небо… На этой земле всегда остаётся так мало. Адальберту любили многие, и многие к ней пришли. А погибни сейчас я — и здесь не было бы никого. Даже Малфоев и Нарциссы, которой так понравился в прошлом учебном году мой характер. Даже Маркуса — он бы провёл лучше время с квиддичем. Даже Эндри, с которым мы отчего-то считаемся друзьями. Никого. И мне никто не был нужен. Постояв немного, я также медленно отошёл. Время, когда я смотрел на мраморный памятник, будто остановилось, а теперь вновь обрело свою скорость. Теперь минуты бежали в бешеном ритме, словно желало наверстать своё за минуты, когда буквально застыло. … У меня нет попечителей — так они и сказали. Дом останется за мной до момента моего совершеннолетия, а вот меня оставить там они не могут. Родственников наша семья не имела, энтузиастов, готовых взять меня вот так, тоже не нашлось. Впрочем, как я и предполагал. Прощаться с местом, где я провёл больше года, мне совсем не хотелось. Я просто лежал в последний раз на постели в своей комнате и смотрел в чёрный потолок. Рядом со мной стоял собранный чемодан. Откуда-то издалека, из гостиной до моего слуха донёсся бой часов. В тот же миг я будто воочию увидел, как из часов вылетает фестрал-кукушка — маленькое чудовище с чёрными кожистыми крыльями, так не понравившееся мне в первый раз, но потом показавшееся мне даже забавным. Дверь тихонько скрипнула, и ко мне без стука, как когда-то Эндри в Малфой-меноре, вошёл Саймон. — Мне правда жаль, — сообщил он с порога. — Мама бы забрала тебя, но она не может. Ей никто тебя не отдаст. Она сама в розыске. К слову, я порядком удивился, что Саймон остался в нашем доме и зашёл ко мне, чтобы попрощаться. Он прятался в подвале, чтобы не его увидели те, кто дал мне час на сборы. — Я знаю, — тихо сказал я, садясь на кровати. Потом поднялся на ноги, пододвигая к себе чемодан. Порылся в нём, достал оттуда маленький незаметный предмет. В ночи он светился ярко, а сейчас, среди дня, еле заметно мерцал. Закрыл чемодан, взял его за ручку, оторвал от пола. Поравнялся с Саймоном. Вздохнув, положил ему руку на плечо. — Ну что, пора прощаться? — я посмотрел в его тёмные глаза. Он удручённо кивнул. — Тогда прощай, — твёрдо сказал я и протянул ему Вечный фонарик, подаренный мне Нарциссой и Люциусом на Рождество — всё равно его не разрешили бы взять в собой, — вложил в его ладонь. — На память. Отпустил его руку, поудобнее перехватил чемодан, в последний раз оглядел уже не мою комнату и, не закрывая двери, вышел в коридор и спустился по лестнице. Саймон, как я и предполагал, за мной не последовал. Я вышел на крыльцо. Меня уже ждали. Яркий дневной свет слепил глаза. Прощай, старая жизнь. Прощай снова. Я знаю, что новая будет. Обязательно. Лучше или хуже — не знаю, но будет точно.

***

“У вас нет попечителей”. Все четыре слова, перевернувшие мою жизнь. И теперь они набатом звучали в моей голове. Я лежал на жёсткой кровати, не смыкая глаз. Тонкое серое одеяло, неизвестно когда стиранное и давно требующее основательной починки, совсем не согревало от холода. Набросив на себя единственную куртку, я осторожно выбрался из кровати и тихо, чтобы не разбудить тех, кто делил со мной одну комнату, вышел на балкон. Мои шаги тихо отдавались от каменного пола. Ночь была ясная, с большой луной, залившей, казалось, своим светом весь небосклон. Было совсем не холодно — напротив, тепло, даже душно. Снова наступало лето, в полной мере входя в свои права. Удушливо-жаркая пора, когда плавился асфальт, а воздух казался обжигающе-горьким и жёстким, как наждачная бумага. Сегодня был знаменательный день. Ровно девять месяцев с момента, когда я сюда попал, и девять месяцев и три дня, как не стало Адальберты. Думая о проведённом тут времени, я даже не знал, плакать мне или смеяться. Можно сказать, я сам накликал свою беду. Я попал в тот же лондонский приют мистера Вула, что и Том Реддл полвека назад. Я хотел повторить его судьбу? Я её получил. Нравы тут, конечно, были ещё те… Не знаю, как обращались с ним, но думаю, что также. Кодекс здешних мест был очень прост. Чужаков тут не любили. Местные, обитающие здесь практически с начала своей жизни, сбивались в группки, чтобы противостоять миру, который внезапно открылся мне, а для них уже стал совершенно обычным. Миру, младшие обитатели которого напоминали затравленных, озлобленных на весь белый свет волчат, так и стремящихся урвать у жизни ещё хоть один-единственный кусочек своего сиюминутного счастья, а старшие обитатели, казалось, бесконечно устали от всего и от этой атмосферы в особенности. Временами мне всерьёз казалось, что миссис Дейлас, воспитательница, с которой мы контактировали больше всего, была бы совсем не против, если бы в один прекрасный для неё день все мы умерли бы от какого-то неизвестного мгновенного вируса. Нет, на неё я жаловаться не мог. Она никогда никого не дискриминировала и не поднимала на нас руку, даже иногда давала сладости и время от времени увещевала, чтобы мы хорошо учились в расположенной по соседству третьесортной школе, в которую брали всех, отчего контингент был соответствующий. Временами миссис Дейлас кричала на нас — это да. Порою даже так громко, что я внутренне удивлялся, как она не срывала голос. Из личных наблюдений и обрывков слов мы все как-то точно знали, что у неё четверо родных детей и даже есть муж — то ли капитан дальнего плавания, навещающий семью раз в сто лет, то ли забывший к ним дорогу некто, весь вклад которого в семью составило появление четырёх отпрысков. Квалификации у миссис Дейлас хватало только на то, чтобы работать с нами. Старшая дочь, которой оставался год до совершеннолетия, давно жила не дома и занималась, как ворчала одна из коллег миссис Дейлас, “не совсем благопристойными делами”. Младший же регулярно появлялся у ворот приюта и нудным, простуженным голосом в сотый, наверное, раз сообщал матери, что классный руководитель запретил ему появляться в школе до конца этого дня. От такой развесёлой жизни ей нужна была разрядка. Другие злились, а мне от её криков становилось даже хорошо. Я радовался, что пока ещё сохранял рассудок и мог переживать свои взлёты и падения молча, в себе, не срываясь на других и не ища “громоотводов”. Проще говоря, взрослым мы были относительно безразличны. Мы для них стали такой же безликой массой, серой, словно сами стены приюта. Этим летом миссис Дейлас должна была уехать с детьми за город, и это означало для нас некую волю. Не только мне, но и всем остальным было совершенно ясно, что помощницы воспитательницы с нами “справиться” не смогут. Возможно, своеобразные “каникулы” будут и у нас, если не пришлют кого-то ещё. Хотя кого они найдут? Кто сюда захочет прийти работать за грошовую зарплату? С чёрного ночного неба скатилась звезда. Она падала медленно, оставляя за собой чуть видный светящийся след. Я никогда не верил в приметы, считая их пережитками прошлого, но, оказываясь здесь, новоприбывший мгновенно впитывает вместе с этим тягостным ощущение беспробудной серости ещё и веру во всё. Здесь все истово жаждут перемен к лучшему. И я успел загадать желание про то, чтобы эти перемены наступили. Хотя для меня они наступят гарантированно. Через три месяца, а то и раньше, за мной обязательно придёт кто-то из представителей магических школ. Я надеялся, что это будет кто-то из преподавателей Хогвартса, явившийся сюда для того, чтобы забрать из приюта юного мага и познакомить его с его истинным, но пока ещё совсем чужим миром. И, несмотря ни на что, в душе я понимал, что готов был бы отправиться хоть в Шармбатон, чтобы вырваться из этого ада. За эти месяцы я сформировал для себя новую философию, в которой не было места многим привычным вещам. В ней тоже был ад — только не традиционный, а такой, каким он представлялся мне. Серые стены, серое небо, из-за которых не может и беспросветная жизнь. Это было моим адом, в котором я сейчас находился. Но существовал в этой концепции и рай. Этим стала насыщенная жизнь, в которой тебе открыты все возможности. И она должна была наступить уже очень скоро. Я прислонился к гнилым деревянным перилам балкона, вставая к ним спиной. Я прекрасно понимал, что никто не будет против, если кто-то из несносных детей, постоянно пытающихся злобно протестовать против такой жизни, когда-нибудь рухнет вниз с гнилых досок и свернёт себе шею. Я ничего такого не боялся, потому что точно знал: даже падая с гораздо большей высоты, маги не разбиваются. Так же, как кошки всегда приземляются на четыре лапы. Животных хранит разумная предусмотрительная природа, а нас магия. Что такое магия? Нечто абстрактное, удивительная способность, которой наделены не все, или некая субстанция, обладающая, страшно сказать, собственным разумом? В попытке найти ответ на все эти вопросы я задумчиво опускаю взор на раскрытую тетрадь, написанную много лет назад Томом Реддлом. Она выглядит ещё хуже, чем год назад. Попытка вырвать из неё листы, предпринятая Диком Стравком, главарём местной приютской банды, больным на всю голову идиотом на три года старше меня, не удалась. Даже листы, вклеенные мною самим, словно приросли к переплёту. Но вот немного опалить край обложки у него с подельниками всё-таки получилось. В конце концов они выбросили непокорную книжку из окна. И всё интересовались, победно и азартно ухмыляясь, у меня, зачем же мне всё-таки пособие под названием “Как сделать самолёт собственными руками”. Я тогда не понял ничего. И когда я подобрал её под окном тем вечером, когда все легли спать, в листьях и росе, для меня название было совсем другим. Лишь спустя несколько дней, попросив одного из тех, кто делил со мной комнату, прочитать заголовок, я понял, что тетрадка так шифруется от магглов. Ещё я провёз с собой тайком одну вещь совсем другого рода, но тоже связанную с магией. Было бы очень плохо, если бы её нашёл кто-то из магглов, но ещё хуже, если бы её отыскали авроры, наверняка обыскивавшие дом после моего ухода оттуда, когда им никто не мог помешать. Это была моя волшебная палочка. Здесь, в сером приюте, мир магии казался настолько далёким и нереальным, что было несложно поверить, что всё было сном. В такие мгновения я доставал волшебную палочку и творил какое-нибудь заклинание. Я тренировался и по ночам, зная, что меня никто не сможет отследить. Я даже смог научиться кое-чему из беспалочковой магии. Времени было много, потому что уроки я прогуливал напропалую. Я уже знал всё, что здесь безуспешно пытались вдолбить в глупые головы местного контингента. А ещё я знал, что здесь надолго не задержусь. Хотя год — это всё же очень много. Но он уже подходил к концу. Предстояло выдержать всего каких-то пару месяцев. Я бы мог даже зачёркивать дни, но не знал, до чего. Наступило утро — такое же удушливо-жаркое, как и ночь, с бледным солнцем, изредка выглядывающим сквозь плотную полосу тумана. Я нехотя захлопнул тетрадь, ушёл с балкона, озарённого первыми светлыми лучами, в комнату, отведённую мне и ещё троим. Раздался удар колокола, и все начали нехотя подниматься. Я в это время уже лежал на кровати. И в руках у меня были уже не записи великого тёмного мага, а правовой кодекс. Мы должны были знать свои обязанности, и нас заставляли их учить от корки до корки. Таких зачитанных и порядком порванных с досады кем-то из местных воспитанников книжонок здесь было навалом везде. Мы все пошли на завтрак. Трое одетых в одинаковую казённую одежду моих ровесников и я. Мы влились в толпу похожих заспанных и недовольных таким ранним подъёмом детей и подростков. Большинство из них было в той же форме, что и мои соседи по комнате. Таких, как я, было среди них совсем мало, и мы яркими пятнами выделялись в толпе. Финансирование приюта было совсем скудное, и одежду выдавали только тем, кто жил здесь уже довольно долго и либо никогда не имел своих вещей, либо давно уже вырос из них. А те, у кого родные умерли совсем недавно, по умолчанию ходили в своем. И таких здесь не любили. Мы жили в любящей семье и разнились с местными во всём и даже во внешнем виде. А они, соответственно, сознательно или бессознательно, постоянно старались смешать нас с такой же серой массой, которой были они сами. — Осторожней! — меня ощутимо толкнул мой давний враг, Дик Стравк. Я, конечно, понимал, что он придурок и неудачник, которого сдал сюда ещё при жизни опустившийся на дно отец, но легче не становилось даже от того, что у него, в отличие от меня, не было будущего. Я был намного выше него по положению, я маг, и в будущем я бы смог размазать его по стенке слабым, небрежным взмахом руки. Но то было будущее. — Да пошёл ты, — меня взяла крайняя злость. Я не сдержался. В моих глазах зажглось пламя горячей ненависти. — Что? Ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь? — грузный и большеголовый Дик побагровел, и его лицо стало похожим на помидор. Он уже ринулся на меня, но его удержался “товарищи”. Один из них, Райк, у которого, в отличие от Дика, ещё была голова, взглядом показал ему на стоящую в опасной близости от них миссис Дейлас. И в этот раз безумие самозваного лидера местной бандгруппировки меня миновало. Но сомневаться не приходилось: он потребует расплаты, и очень скоро. Но меня это не пугало. Это просто грозило лишними проблемами, но когда-то надо было поставить на место этого выскочку, отчего-то возомнившего себя центром земли. В конце концов, в моей жизни уже был переломный момент, когда меня возвели в гордый ранг врагов гораздо более серьёзные люди. С тех пор прошло уже более полутора лет, и я всё это время жил отнюдь не проигравшим. А по сравнению с той историей сегодняшняя — просто детский лепет. Не дожидаясь развязки и не слушая натужное сопение рассерженного Дика, я поспешил к лестнице, смешался с потоком других таких же воспитанников приюта разных возрастов. Шёл нарочито медленно, чтобы никто не решил, что я хочу убраться оттуда подальше. В столовой я расположился за одним из столиков, липким и немного пыльным, вместе с своими соседями по комнате. Это были трое моих одногодок: Джордж, худой рыжий парень с неестественно белым цветом кожи, который роднил его с вампиром из дешёвых книг. Совсем не серый, даром что прожил здесь всего два года. Я вообще научился здесь оценивать людей по степени их “серости”, безликости. Некоторые были такими тихими и унылыми, что, казалось, замри они неподвижно — и сольются со стеной. А вот Джордж был совсем не такой. С ним всегда было шумно, когда он был в нашей компании. Ещё был Майкл, выглядевший меньше всех нас из-за своего низкого роста, с вечно спутанными светлыми, словно опалёнными волосами, подстриженными неровными клочками. Его одежда всегда была крайне неопрятной и производила необычайно отталкивающее впечатление. Большую часть времени он проводил в нашей комнате, потому что очень часто болел. Казалось, у него вовсе не было иммунитета. Я читал про такое раньше, но пока воочию с этим не сталкивался. Но за такой внешностью, я точно знал, скрывался совершенно незлобивый характер. Тоже серый, забитый, как и у тех многих, которые жили здесь сколько себя помнили и другой жизни не знали. Таких здесь было большинство. И третий из моих соседей по комнате, самый серый из нас, никогда не возражавший и вообще мало говоривший Джейк. Казалось, самый безликий. А на мой взгляд — самый умный и умеющий держать свои мысли при себе. “Себе на уме” — так, кажется, про таких говорят. И здесь был, не иначе, именно такой случай. Самое странное, я никогда не мог угадать его мысли. Не владея навыками легилименции, я тем не менее почти всегда примерно угадывал, о чём думают те, кто рядом. Но он, сколько я ни силился, всегда был исключением. Если бы он был магом, я бы сказал, что у него стоит блок окклюменции, или он носит какой-то амулет, похожий на тот, который был у меня, Но встретить тут мага было бы так же невероятно, как столкнуться с кем-то из хогвартских профессоров на улице. Банда Дика ввалилась в зал чуть позже нас. Причём “главарь” добился того, чтобы я посмотрел в его сторону, и сделал мне угрожающий жест. Я никак не отреагировал на это, смотря на него стеклянным непроницаемым взглядом, и он вскоре отстал. — Да не обращай на него внимания, — сильно дёрнул меня за рукав Джордж. — Он скоро всё забудет. У него же мозгов, как у церковной мыши. — Это да, но память хорошая, — я быстро доел завтрак и вскочил на ноги. Перед тем, как уйти, встретился взглядом с Джейком. Он как всегда не проронил ни слова, только наградил меня особой толикой понимания и сочувствия, столь нужного мне сейчас. Почему-то этот немногословный, но умный не по годам парень нравился мне гораздо больше двух других. Не знаю, почему, но мне казалось, что между нами гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. А ведь раньше я думал, что у меня нет интуиции. Ошибался. Дорога в школу заняла у меня гораздо меньше времени, чем у моих знакомых. Ещё бы — ведь я свернул в сторону гораздо раньше, намереваясь побродить по улицам. Знал я в этом городе несколько хороших уголков, которые как нельзя лучше подходили такой личности, как я. Ох, зря я это сделал. Хотя сомнительно, что школа послужила для меня бы гораздо более хорошим убежищем. Слежку за собой на почти пустой улице заметил почти сразу. Тренированный взгляд не подводил, боковое зрение тоже, да и опыт уже был. В этот день в школу не пошёл не только я, но и моих самые главные враги. Я ускорил шаг и свернул на другую сторону, потом ещё в одну, затем — ещё в одну. Они не отставали, всё время ускоряя и ускоряя шаг вслед за мной. Бежать я пока не был готов, да и не нападали ещё. Хотя вряд ли за этим дело станется. Определённо, они знали эту часть города лучше меня, поэтому упрямо теснили в один из многочисленных грязных тупиков, которыми здешние места изобиловали. Я пытался идти так, чтобы всё время оказываться на проходных улицах и переулках. Да, в кое-каких других районах города я бы мог их провести и вывести с закрытыми глазами, но, к сожалению, не здесь. — Долго будешь бегать? — первым крикнул мне вслед один из трёх сообщников Дика. — Может, поговорим? Я остановился. Воротник моей лёгкой синей куртки, которую я всегда носил с собой, боясь оставлять в приюте, трепал совсем не освежающий летний душный ветер. — Нам не о чем разговаривать, — твёрдым, непреклонным тоном возразил я. — Да нет, есть, — они в два шага приблизились ко мне. Теперь мы стояли лицом к лицу. Говорил единственный мозг этой компании — Райк. Подлый, но любящий, как и я, всё делать тайком и никогда не совершающий глупостей. Единственный из этой компании, кого я мог хотя бы немного уважать. Он переступил с ноги на ногу и заговорил вновь. — Не хочешь ли извиниться? — стерильным, пока ещё не угрожающим тоном спросил он. — Что ты говоришь с ним!.. — попытался было встать один из его сотоварищей. — Мы можем… — Обожди, — ледяным тоном отрезал Райк и вновь посмотрел на меня, поправляя очки, полузакрытые сальной чёлкой, но ни на шаг не приблизился. — Пусть прилюдно извинится, скажет, что был, — он мерзко усмехнулся, — неправ. — Его глаза недобро сверкнули. — Ну, ты умеешь. Да, такие случаи “мирного расхождения” уже были. “Раскаявшихся” эта компания, да и другие из приюта били и унижали еще месяц. Это было вроде такого негласного правила, “бей лежачего”. А, глядя на мерзко-наглое выражение лица Райка, я вспоминал себя в прежние, счастливые времена моей жизни, когда издевался, разделял и властвовал я, а не надо мной. — Иди лесом, — сверкнув глазами, ответил я. — Я, по-моему, ясно выразился. — Обратно можешь не возвращаться, — небрежно бросил в мою сторону Райк. — Уходим. — С чего это ты раскомандовался? — Дик толкнул его со всей силы, так, что с лица того слетели очки. Райк пошатнулся, но устоял. Вышедший вперёд Дик уже не видел, каким взглядом одарил его Райк, наклонявшийся за очками, рассмотревший на них трещину. В этом растянувшемся до бесконечности мгновении я подумал, что мог бы мой главный враг и почаще прислушиваться к своему подельнику. Не он уже заправляет этой компанией, а тот, кто до этого особо не высказывался, потому что был умнее. Сомнительно, что Райк спустит ему это с рук. Мы рванулись в один миг. Через мгновение они уже бежали за мной, а я — от них. А Райк остался. Кто бы сомневался. Я был гораздо в лучшей форме и оторвался от них довольно быстро. Но ещё долго сломя голову бежал по переулкам. Мелькали какие-то дома, переулки, малознакомые и не знакомые вообще. Выбившись из сил, я прислонился спиной к кирпичной кладке дома, чувствуя, как сердце бешено бьётся в груди, а шею сжимает удушливо-жаркое, как воздух, горькое ощущение дежавю… … Я бродил по улицам довольно долго. Весь день. Уже начало смеркаться, и дрожащий в небесном мареве начала лета багровый закат окрасил землю и всё вокруг в оранжево-красные оттенки. Я знал, что в приют мне больше было нельзя. Стоило мне там появиться, и стычка с бандой Дика, из которой я вовсе не выйду победителем, неизбежна. Вот так. Изгой в дважды родном городе. Снова. Стало ещё темнее, и я ускорил шаг, бредя сам не зная куда. Задумавшись, я опустил голову. Подумав, где я могу провести ночь, я остановился в своем выборе на больнице Святого Мунго. Меня там знали и вряд ли бы сдали в руки магов, у которых были соответствующие полномочия, — думал я, бредя по знакомой до боли дороге. Конечно, всё может быть, но вероятность лучшего исхода, единственного хорошего для меня, была выше. В конце-концов, если не попадаться аврорам… При этих мыслях я мгновенно остановился. У крыльца больницы, куда я подошёл, как раз стояло несколько представителей Министерства. Судя по их напряжённым и даже мрачным лицам, они чего-то ждали, и это что-то было очень серьёзным. Один из них был уже знакомым мне Кингсли Бруствером, а другой был мне неизвестен. Спустя пять минут, когда стемнело, к ним подошёл такой же растерянный и растрёпанный, как всегда, Ремус Люпин. В отличие от аккуратного и подтянутого Бруствера, он был в том же драном пиджаке, что и в доме Адальберты в её последний день. “Значит, нападения продолжились… — внезапно промелькнуло в мой голове. По коже пробежал холодок, а сердце сжало ледяными клешнями. — Значит, Пожиратели смерти могут быть здесь… совсем близко”. От этих мыслей моим самым горячим желанием, которое я немедленно воплотил в жизнь, стало послать куда подальше идею провести ночь в больнице и ретироваться как можно дальше отсюда. Тихо ступая, я отошёл в темноту, слабо освещённую уличными фонарями, и перешёл на бег. Но не успел я даже добежать до угла, как словно из под земли передо мной выросла высокая фигура в чёрном плаще. Я метнулся назад, но в следующее мгновение в меня полетело обездвиживающее заклятие. Оно попало в мою вскинутую правую руку — выставленную мною почти мгновенно, по инерции, но в этот раз без спасительной удобно лежащей в пальцах волшебной палочки… “Это конец” ,— успел подумать я, прежде чем неизвестный в чёрном плаще медленно подошёл ко мне.