Осенний переполох

      Ведро холодной воды на забывшуюся сном голову, что нежится вместе с расслабленным телом в тёплой домашней постели рассветной порой — и то бодрит меньше, чем окатившая сейчас Курусу с макушки до носков морская волна. От дурного наваждения не осталось и тени памяти, чему юноша бы безмерно порадовался, не творись у него в сознании полнейший бардак. Впрочем, огорчаться тому, что из его одежды можно было выжать водицы аж на целое пресловутое ведро, Курусу не стал. Не из-за привычного врождённого оптимизма — он попросту не успел.       — Твой кролик написал! — Курусу разобрал сквозь шум взбесившихся волн донельзя странную фразу Гаврилы, хотя, скорее всего, это было сказано на русском. Точнее, издано ором, злым и удивлённым.       БУХ!       Что-то сильно ударило по днищу моторки, как если бы она налетела прямо на мель или, того хуже, на риф. Курусу так бы и подумал, не знай он, что рифов в Токийском заливе с начала времён не бывало, а до ближайшего клочка суши добрых двести метров. В голову, будто струи сквозь течь, начали лезть нехорошие мысли. Во многом даже пугающие.       — Ой! — испуганно и удивлённо вскрикнула Мероне, не сумев, в отличие от своего спутника, удержаться на скамье. Мигом позабывший о всяких размышлениях Курусу бросился под падающую русалку и, с почти карикатурным звоном стукнувшись темечком о металлический борт, успешно принял на свой мужественный стан нежное (но совсем не лёгкое) тело подруги. — Боже, вы ушиблись головой, Сэр! Вы меня можете слышать? Пожалуйста, ответьте! Хотя бы кивните!       — Всё путём, Меро, со мной всё обойдётся. Сама-то как? — Стараясь одновременно унять и встревоженную рыбодеву, и звон в собственной голове, Курусу попробовал как можно учтивее выползти из-под юной прекрасной фигуры, тщетно пытаясь не тереться о нависшие, пропахшие лилиями «бутоны». Хрен там (да и не только там) — потуги юноши разбились о скользкую поверхность лодки (и не только лодки), закономерным итогом чего стало возвращение нехороших мыслей — не пресловутых, а куда более давешних и грязных. — И что сейчас происходит?       — Совершенно не представляю, Сэр! Только что мы приближались к устью реки, когда на нас вдруг обрушилась большая волна. Как если бы рядом в воду плюхнулось что-то очень большое… — почти спокойно попыталась объяснить Меро, наконец, слезшая со своего сопровождающего. Но стоило Курусу едва приподняться, чтобы осмотреться, как на его ноющее темя опустилась знакомая крепкая ручища и грубо вернула обратно.       — Пригнитесь, yapona mat'! — суровым, почти приказным тоном потребовал русский, подавая пример и самим собой. Каким-то невообразимым способом он в считанные мгновения затащил на борт «Крузенштерна» оба весла и, бросившись было к мотору, вдруг резко присел на корты. Навалившись тем самым на сползшую Мероне, да ещё и весьма некуртуазным образом. Но возмутиться тому, что «журавль» буквально прильнул подбородком к месту чуть ниже живота порядком ошалевшей русалки, Курусу было не суждено.       Сначала он решил, что ему показалось. Потом счёл, что источником странного звука был невесть с чего заработавший мотор. Но лишь когда светлое небо над головой заслонил чей-то зловещий силуэт, Курусу понял, что и в самом деле слышит свирепый тигриный рык. И что принадлежал он столь же грозной твари.       Она пролетела над лодкой в поистине невообразимом прыжке, будто дельфин или касатка. Но хоть она и была схожа формой и размерами, выглядела эта страхолюдина куда кошмарнее иной акулы. Золотисто-рыжая чешуя топорщилась, словно бронзовые пластины ламеллярного доспеха, длинные алые плавники напоминали обагренные кошачьи лапы, но сильнее всего притягивала взгляд голова чудовища — огромная тигриная голова с сомовьими усами, будто бы для смеха пришитая к вполне рыбьей туше. Вид этого существа внушал столько же ужаса, сколько и восхищения. Курусу даже мимоходом удивился — как он вообще умудрился рассмотреть тварь в таких деталях за столь короткий срок?       Всплеск за бортом красноречиво уведомил о приземлении (точнее, приводнении) тигро-рыбы, но последовавшая стена воды оказалась ещё красноречивее. К счастью для юноши и русалки, большую часть «удара» принял на себя Гаврила, явивший клиентам своё третье «лицо». Это был уже не «журавль-романтик», не парень, пытающийся казаться взрослее, чем он есть — на «Крузенштерне» находился настоящий моряк, заслуживающий своей формы. Решительный и уверенный, из тех, кого не поколеблют ни волны, ни ветер даже в самый лютый шторм. Такому верилось легко и безоговорочно. Особенно сейчас.       Наплевав на костыль и больную ногу, Гаврила одним махом очутился у мотора. Сжатые челюсти и проступившая злая гримаса ясно давали понять, что усилия моряка обошлись ему недёшево. Но для русского-то была приемлемая цена, лишь бы увезти себя и своих подопечных как можно дальше от внезапной напасти. Однако на переключенный рычаг мотор ответил лишь сдавленным тарахтением, после чего резко заглох, заставив «журавля» вновь вспомнить язык Пушкина и Есенина.       — Suka, blyad'… — прошипел Гаврила не то от боли, не то от злости. Спешно осмотрев пространство за бортом, цепкие светло-карие глаза вернулись на «палубу» и впились в оставленный костыль. Расценив это как намёк, Курусу подобрал искомую вещь и протянул русскому. Тот, однако, отрицательно мотнул головой и занялся «реанимацией» мотора. — Держи его наготове, дʼАртаньян. Это тебе не палка, старайся тыкать, а не лупить, так будет больнее. И вообще держитесь оба подальше от бортов и не высовывайтесь. Без паники, сейчас я вас вытащу…       — Что это за образина такая? Ты когда-нибудь видела её прежде? — спросил у подруги Курусу, убедившись, что от «заботы» русского у русалки не появилось синяков. Вопреки умному совету, юноша всё же встал на ноги и, держа трость будто копьё, с волнением огляделся в поисках морского зверя. — Знаю, прозвучит странно, но эта рыбина мне почему-то кажется знакомой…       — В этом нет ничего странного, Сэр, ведь ваш народ издревле ваял статуи этих созданий и помещал на дома, веря, что они защитят от пожаров и злых замыслов. Это — сятихоко, рыба-тигр, он подобен своему земному собрату, могучему царю джунглей, — столь же взволнованным, сколь и озадаченным голосом ответила Меро, по примеру своего сопровождающего озирая неспокойную водную гладь. Когда она прижалась спиной к бедру юноши, Курусу даже сквозь одежду ощутил, как русалку бьёт дрожь. И навряд ли от холода. — Он грозный и гордый хищник, мой народ с давних пор страшится и восхищается им, но я никогда не слышала, чтобы сятихоко охотились за пределами своих угодий. А насколько я знаю, в Токийском заливе таких нет…       — Точно, теперь вспомнил! И кому только пришла в голову идея сделать образ этого чудища оберегом? — нервно сглотнул Курусу, невольно вспоминая давнюю дедушкину байку.       Тот в молодости как-то высмеял своего соседа за его параноидальную суеверность, проявлявшуюся как в беседах, так и в быту. Особенно досталось крыше его дома, сплошь увенчанной золочёнными статуями сятихоко. Шутки вылились в спор, усугублённый изрядным количеством выпитого саке, который так ценили спорщики. Дошло до абсурда — желая доказать пользу оберегов, сосед поджёг свой дом. Но прежде, чем прибыли пожарные, случилось непредвиденное — внезапно налетел тайфун, а следом за ним на прибрежный посёлок обрушилось цунами. Несмотря на разрушенный дом, сосед буквально потерял голову от счастья (а скорее просто рехнулся от потерь и выпитого) — он был свято уверен, что стихию вызвали именно его «рыбы-тигры», дабы уберечь кров от всепожирающего огня. Дед во избежание лиха спорить не стал и дал себе зарок больше над соседом не смеяться. И пить тоже.       — Берегитесь, Сэр! — Вопль Меро резко выдернул Курусу из несвоевременных воспоминаний. Он едва не рухнул как подкошенный стебель, когда на нос моторки вскочил почти на треть своей длины озверевший сятихоко. Приготовленный к удару костыль враз оказался бесполезен, чем рыба-тигр не преминул воспользоваться.       Уродливая, похожая то ли на удлинённую тюленью, то ли на деформированную кошачью, когтистая лапа устремилась к хвосту русалки с самыми ясными намерениями. Меро спаслась только чудом, едва-едва успев соскользнуть со скамьи к мотору. Но сятихоко всё же сумел зацепиться за подол платья и с кровожадным рычанием рванул к себе. К счастью, хватка у чудовища была, похоже, слабее тигриной, по крайней мере, притянуть рыбодеву оно не смогло. Лишь с треском вырвало огромный кусок бархатной ткани, чудом не задев нежного тела монстрицы. И прежде, чем тварь предприняла вторую попытку, Курусу, вернувшийся в прежнюю стойку, перешёл в отчаянную контратаку.       — КИАЙ! — Словно матёрый китобой, юноша с силой опустил «гарпун» «остриём» на плавник с «добычей».       Расчёт себя оправдал всецело — незащищённая блестящей чешуёй конечность оказалась уязвимым и очень чувствительным местом. Во всяком случае, на это указывал последовавший громогласный рёв боли и возмущения сятихоко, на мгновение оглушивший Курусу. Бросив на своего врага полный злобы янтарный взгляд, рыба-тигр ретировался обратно в воду. Не нужно было быть монахом-ямабуси, чтобы понять очевидное — тварь жаждет реванша.       — Меро, ты как? Оно тебя не заде… ло…? — Повернувшийся к подруге Курусу лишился дара речи, увидев последствия атаки сятихоко. Русалка распласталась на животе, что её и спасло, так как сила удара пришлась на скамью, а когтям достался лишь край одежды. Но из-за того, что чудовище всё же умудрилось содрать внушительную часть платья сзади, глазам юноши были открыты во всём своём срамном великолепии упругие ягодицы монстрицы, слишком человеческие, чтобы не вызывать вожделения. Самое время, блин!       — Я цела, огромное вам спасибо за помощь! Но всё же, Сэр, вы не могли бы… Не смотреть на меня так… пристально? — с мольбой в смущённом голосе попросила раскрасневшаяся русалка, спешно перевернувшись на спину, дабы спасти остатки своего достоинства. Чтобы хоть как-то помочь подруге в её неловком положении, Курусу снял с себя куртку и протянул Меро какое-никакое прикрытие для оголенного зада.       Но не успела русалка принять заветный дар, как сятихоко вновь дал о себе знать. В этот раз он напал с левого борта, и вес его туши уже просто каким-то невообразимым чудом чуть не перевернул лодку. Закричала в ужасе Меро, прорычал что-то непередаваемое на русском Гаврила, словно пародируя рыбу-тигра, а Курусу… Его попросту унесло на забиравшееся чудище.       Судьба то ли благоволила многострадальному юноше, то ли наоборот, изгалялась над ним как могла, но так случилось, что Курусу умудрился набросить на тигриную морду собственную куртку, а подвернувшимся костылем закрыться от бьющей наотмашь лапы. Впрочем, «закрыться» всё же слишком громко сказано — по сути, юноша изо всех сил старался удерживать от себя одним концом трясущуюся рычащую голову, а другим «отражать» удары, благо, те не были настолько мощны, как казались. Получалось совсем не ахти, но ведь получалось же!       Натиск сятихоко заметно ослаб, и Курусу, подчиняясь каким-то первобытным инстинктам, с неистовым рёвом перешёл в наступление. Как следует упершись ногами, он навалился на костыль, вопреки своему непрочному виду, так и не поддавшийся когтям и клыкам твари. В результате ожесточённой борьбы на истощение потомок самураев не посрамил имя предков, сбросив рыбу-тигра обратно в залив. Но напоследок зверюга всё же сумела ему отомстить — самозабвенно сражавшийся Курусу не заметил, что сятихоко зажал в пасти его «оружие» и попытался утянуть за собой. Юноша, в порыве адреналина так и не выпустивший костыль, потерял равновесие.       — Любимый! — В последний момент Мероне схватилась обеими руками за плечи своего сопровождающего, чем и спасла от падения в гиблую пучину. — Держу! Я ему тебя не отдам!       Однако русалка всё же оказалась слишком близко к сятихоко, словно вдруг открывшего в себе второе дыхание. Свой последний отчаянный удар, слабый и неточный, зверь направил на рыбодеву. Будь она хоть на дюйм ближе, то случилось бы непоправимое, а так когти лишь срезали локон розовых волос и содрали (снова!) кусок с верхней части платья, расширив вырез до совершенно неприличных размеров.       — Спасибо, Меро, я твой должник. Может, хоть сейчас оно угомонится? — убедившись, что подругу раны и впрямь миновали (чего нельзя было сказать про одежду, превратившуюся в какое-то рубище), Курусу с надеждой озвучил риторический, по сути вопрос. Но ответ на него всё-таки получил — скребущий звук под днищем оказался весьма красноречив. Повернувшись к Гавриле, юноша чуть ли не взмолился. — Господин Челкаш, ну долго вы там ещё?!       — Ne ssat', yapona mat'! Я и так делаю всё, что можно и что нельзя, эта скотина сломала киль, выбила топливопровод и чуть не угробила карбюратор! А чинить всё приходится с помощью одной изоленты и такой-то матери! — огрызнулся моряк, пытаясь сохранить спокойствие, подрываемое явно не страхом из-за рыбы-тигра, а злостью на неработающий мотор. И стоило вспомнить о дьяволе, как он явил себя во всей красе, но не тут-то было. В этот раз сятихоко выскочил аккурат со стороны мотора, но едва его разинутая пасть оказалась над бортом, как тут же словил душевный удар наотмашь от Гаврилы. Разводным ключом. — Idi na hui!       — И чего эта тварь только к нам прицепилась? Словно одержимая… — пробормотал Курусу, не без удовлетворения наблюдая за тем, как, завывая от боли и обиды, скрывается в набежавшей волне сятихоко. Русский же, плюнув гадине вслед, вернулся к работе как ни в чём не бывало. — Господин Челкаш, а что если отдать ей рыбу, которую вы для журавлей заготовили? Вдруг отстанет, наконец…       — Боюсь, Сэр, сятихоко вовсе не рыба нужна, — вдруг до странного изменившимся голосом произнесла русалка, зачем-то всматриваясь в свою перепончатую ладонь. Переведя потрясённый взгляд на своего сопровождающего, Меро тихо, но уверенно добавила. — Этот зверь хочет меня.       — Что? В смысле? — озадаченно спросил Курусу, невольно отвлёкшись от вычисления, откуда чудовище ударит в следующий раз. К счастью, сятихоко, похоже, получил неслабо, и до сих пор ещё не оклемался.       — Я… Я думаю, это из-за моих духов. Я их заказывала по интернету, прежде я такие не использовала. Они на основе феромонов из головной чаши каппы, любимой добычи сятихоко. Я… Я обработала всё тело, настолько мне хотелось порадовать вас своим новым ароматом, но вместо моего суженого эти духи приманили страшного хищника, ведь сятихоко чувствуют вкус жертвы сильнее, чем акулы. И всё по моей вине. — Мероне, по-видимому, от пережитого впала в депрессию, иначе её самоистязание было не объяснить. Потупив голову, монстрица обречённо опустила руки, бросив все попытки прикрыть высвободившуюся из пленительной одежды красу. Зрелище было жалким и будоражащим одновременно. — Пожалуйста, простите меня, добрый Сэр.       — Меро, не говори ерунды! Ты здесь ни при чём, даже если дело в духах, то ты не могла знать, что мы нарвёмся на такую страхолюдину! Всё будет хорошо, мы вернёмся домой в целости и сохранности, обещаю тебе! — Наплевав на собственное смущение и вожделение, Курусу отложил костыль и взял подругу за руки, инстинктивно понимая, что должен действовать именно так, иначе быть беде. Увидев в лазурных очах монстрицы знакомый тёплый огонёк, юноша было обрадовался, что переубедил подругу. Выводы его оказались поспешными.       — Да. Да, любимый, ты вернёшься, целый и невредимый. Уж я постараюсь. — С каждым словом речь Меро звучала всё решительнее, вот только твёрдость эта вызывала у юноши одну лишь оторопь и недобрые предчувствия. — Ты ведь должен заботиться об оставшихся девочках. И выбрать ту достойную, что дополнит половинку твоего сердца. Жаль, что я этого, возможно, больше не увижу…       — Эй, стоп, о чём ты говоришь?! Что ты задумала? — опешил Курусу, прекрасно сознавая, что рыбодева сейчас совершит нечто ну совсем несусветное, если её не остановить. А как это сделать, не связав верёвками восхитительное в своей частичной наготе тело русалки, юноша не представлял. Да и то, что представлялось, следовало гнать в ту же пучину, из которой выплыл сятихоко.       — Всего лишь спасти тебя, любимый. Не стоит за меня переживать — русалки плавают куда быстрее рыбы-тигра, я уведу хищника как можно дальше, и вы сможете безопасно пристать к берегу. Но… Если всё же судьба уготовила мне иной конец… — Меро в порыве своих некстати всплывших драматургических фантазий прижала руку Курусу к сердцу (и, соответственно, к свободной от одежды груди) и, трепетно задышав, неустрашимо объявила. — Что ж, так тому и быть. Для меня не будет лучшего конца, чем спасти свою любовь ценою жизни, так и не испытавшей всей сладости страсти! Лишь только надкусив запретный плод последним поцелуем…       — Одумайся, Меро! Какой ещё конец, какой ещё цено… ю… — запротестовавший было Курусу нашёл в себе силы удивиться напору, с которым русалка прильнула к нему, обняв так, что буквально повисла на шее. Последнее, правда, легко объяснялось отсутствием у монстрицы иных точек опоры — не считать же за таковую распрямившийся хвост! Эта мысль не преминула вызвать воистину еретическую аналогию с применением другой, в который раз за день распрямившейся «опоры», спасаться от которой пришлось животворным прикусыванием щеки.       Но во имя всего сущего, Мероне и впрямь собралась бросать себя на жертвенный алтарь! До чего ужасающую глупость заставляет совершать привязанность, одурманенная обманчивым чувством несуществующей вины! Неужели тот кошмарный сон с разбойником и княжной был вещим? Ведь позволить подруге погубить себя всё равно, что кинуть её за борт самому! Надо было срочно что-то придумать, подобрать нужные слова для переубеждения, связать, в самом деле, остатками её платья!       Но ничего путного в голову не шло, все мысли расплывались в проклятом аромате морских лилий, тело вожделело тёплую влажную девичью плоть, оказавшуюся так опасно близко, а глаза… Глаза тонули в лазурной синеве русалочьих очей, и желали, нет, неистово алкали вкуса приближавшихся тонких губ. Мгновение до заветного поцелуя, растянувшееся на целую вечность.       Тигриный рык вывел их из хмельного угара до того, как губы человека и девушки-монстра смогли сойтись. Сятихоко опять полез со стороны носа, и в этот раз он казался куда более осторожным. Курусу, вновь подчиняясь первобытному инстинкту защитника, заслонил собой подругу и спешно подобрал костыль, за каких-то десять минут ставший ему если не родным, то верным товарищем точно. Но стоило Курусу встать в привычную защитную стойку, как до него дошло, какую непоправимую ошибку он только что совершил — он отпустил Мероне.       — Живи, любовь моя! И будь счастлив! — Пара секунд, всплеск воды, показавшийся оглушительнее пушечного залпа, и Курусу с оцепенением взирает вслед мелькающей над водой розовой шевелюре, стремительно отдаляющейся от «Крузенштерна». Чего и следовало ожидать. Пожалуй, с такой скоростью она и впрямь сможет удрать от сятихоко.       — Ti kuda pomchalas', dura?! — Мысли о чудовище и изумлённый окрик Гаврилы вывели Курусу из ступора. Он успел увидеть, как азартно повернулась голова рыбы-тигра в сторону уплывавшей русалки и как изогнулась гребенчатая спина, намекая о готовящемся прыжке. Могла ли Мероне оторваться от погони или нет, Курусу проверять это не собирался.       Ему оставалось только одно. Отбросив ставший помехой костыль, а с ним и все страхи и сомнения, юноша быстро вбежал на скамью и, оттолкнувшись из всех сил, набросился на смертоносную тварь, уже устремившуюся в воду. Курусу едва успел — в последний миг его руки смогли ухватиться за длинный алый хвостовой плавник прежде, чем сятихоко скрылся под встревоженной гладью леденящего чужого мира, где человеку не было места.       Последующие события для Курусу превратились в одно сплошное безумие. Холодное, давящее, разрывающее лёгкие и впивающееся в кожу безумие. В толще морской воды юноша стал и слепым, и глухим сразу, единственным напоминанием того, что он по-прежнему жив, была боль в ладонях, намертво вцепившихся в хвост чудовища.       По непонятным причинам сятихоко пока не обращал внимания на надоедливого «пассажира», чем было грех не воспользоваться. Курусу, всецело отдавшись инстинктам, упрямо пополз по туше зверя, остатками незамутнённого сознания понимая, что долго он так под водой не протянет. Оторваться сейчас и всплыть означало конец всему, подвести Меро и самому стать добычей. А значит, надо было превозмогать! Как угодно, но только не сдаваться!       Пальцы, будто ледорубы, вгрызаются в чешую, грубую и шершавую, вопреки рыбьему естеству сятихоко. Боль такая, что кажется, будто он сдавливает битое стекло. Но куда хуже был нарастающий гул в ушах и давящее ощущение в глазах — зверь, наконец, решил избавиться от «попутчика», но вместо того, чтобы, изгаляясь, пытаться дорваться до наглеца, чудовище попросту ушло на глубину. До чего глупо было недооценивать ум и коварство этой твари!       Не понимая умом, чем это ему поможет, но чуя нутром правильность своих действий, Курусу продолжал «восхождение», и так длившееся, как ему казалось, дольше самой вечности. Юноша полз и полз, обдирая кожу и одежду, непостижимым образом умудряясь не выпускать остатки воздуха из горящих лёгких. Он даже не заметил, когда сятихоко начал вертеться, подобно буру, пытаясь скинуть «седока» — настолько отдался собственному рвению. И когда уже разум стал терять последнюю нить с реальностью, пальцы Курусу вдруг погрузились во что-то склизкое и пульсирующее. Жабры! И в этот миг полубезумный рассудок озарила вспышка осознания. Он понял абсолютно всё!       Сятихоко наполовину рыба и наполовину млекопитающее, значит, его физиология должна быть схожей с русалочьей. Он получает воздух путём фильтрации воды через жабры, но если нарушить их работу, ему останется отправиться за кислородом на поверхность! Где его уже можно будет придушить собственными руками!       Курусу и представить не мог, откуда в нём возникла такая кровожадность. Было ли это следствием аффекта из-за угрозы жизни Меро, помутнением от злосчастных духов русалки или же как нельзя кстати пробудившимся инстинктом первобытного охотника, юноша не знал. Да и знать не желал. Забыв про страх и жалость, он из последних сил сжал тошнотворно-бахромистые пластины.       Ощутив, как туша рыбы-тигра забилась в болезненных конвульсиях, Курусу испытал эйфорию, близкую к сексуальному экстазу. Теперь он здесь хищник, а это его добыча. Лютая, смертельно опасная, но добыча, которая дёргается меж его зажатых рук и ног, возбуждая не хуже вида прекрасных голых девиц. Это восхитительное чувство словно открыло второе дыхание, сдаться и проиграть сейчас было непозволительно. Нет, это было невозможно!       Замелькавший далёкий свет и усилившийся гул в голове дал понять, что сятихоко не выдержал и устремился наверх. Всё естество Курусу скрутило в гордиев узел, над которым завис дамоклов меч в лице угрозы потери сознания, но юноша терпел. Терпел, кроша зубы в пыль от спазмов голодных лёгких. Терпел, стараясь не обращать внимания на готовые лопнуть глаза. Терпел, ибо знал, что победа в этой борьбе сулит жизнь, а поражение — смерть. Причём не только ему.       Приближавшийся поначалу свет далёкого солнца внезапно погас, а вокруг себя Курусу вдруг начал видеть странные вещи. Мгновение — и юноша сидит в охваченной дымом кабине истребителя «Зеро». За фюзеляжем проносятся прочие самолёты, преследуемые ослепительно яркими следами снарядов зенитного огня, а внизу кипит морское сражение. Он — «божественный ветер», на его лбу белая повязка хатимаки, пилотская куртка украшена приколотой хризантемой, а в прицеле орудий — стремительно приближающийся линкор, его заклятый враг. Пусть и подбитый, но сокол ещё мог нанести последний свой удар. А значит, крепче сжать штурвал и вперёд, к победе!       Мгновение — и юноша стоит на кормовой палубе джонки, угодившей в самое сердца тайфуна. Чёрные волны угрожающе поднимаются выше гор, ветер рвёт остатки парусов, а команда обречённо молится свои богам, не в силах править вёслами против обезумевшей стихии. Но хоть небо и скрыли свинцовые тучи, за ними оставалось солнце. Хоть берег и пропал за стеной ливня, на нём продолжали стоять родные дома с семьями моряков. Ради этого надо было сражаться дальше, вопреки всему, держаться до самого конца! А значит, крепче сжать руль и вперёд, к победе!             Мгновение — и юноша мчится верхом на породистом коне в самурайском доспехе. Рядом с ним скачут его верные слуги и боевые товарищи, дружина могучего сёгуна. А впереди стоит вражеское войско, выставлены копья и натянуты длинные луки. Залп за залпом, с неба обрушивается град стрел, сражая доблестных самураев, но это лишь разжигало ярость в сердце сёгуна и его воинов. Этот бой решал судьбу всего мира, каким бы сильным и многочисленным ни был враг, следовало разбить, втоптать в грязь и развеять прах по ветру! А значит, крепче сжать поводья и вперёд, к победе!       И вновь мрак туманит взгляд, но уже через всё то же мгновение Курусу слепит пронзительный свет великого солнца, а грудь буквально взрывается от заглоченного воздуха. Он сделал это! Он жив! Он будет жить! Жить и побеждать дальше, ведь схватка ещё продолжается!       Но с каждым добытым глотком воздуха уходила не только боль, но и эйфория. Разум постепенно возвращал утраченную власть над телом, пока от инстинктов не осталась лишь тень. Полубезумная кровожадная отвага сменилась всполошенными размышлениями о том, что делать дальше.       Курусу как мог огляделся. Он продолжал висеть на туше сятихоко, почти сросшись с ним, как лишай. Хотя они и рассекали с пугающей скоростью среди волн, Курусу всё же заметил на горизонте очертания зданий. Значит, они были по-прежнему в Токийском заливе, и совсем не так далеко от берега, как он боялся. Мероне была вне зоны видимости, и это был скорее хороший знак — либо Курусу удалось задержать сятихоко достаточно, чтобы русалка смогла уплыть далеко, либо чудовище попросту забыло о погоне, опять же, из-за своего приставучего «пассажира».       Разглядев возникшую впереди лодку Курусу поначалу пришёл в неописуемую радость. Подплыв поближе, он смог бы, наконец, отцепиться от рыбы-тигра и спастись на ниспосланном небесами судёнышке! И, словно прочитав мысли осточертевшего наглеца, сятихоко устремился навстречу собственному спасению от мучителя. Хотя скорее всего зверь вознамерился попросту размазать ездока о борт или днище. В любом случае, дожидаться этого судьбоносного момента Курусу не собирался — он просто спрыгнет раньше. Оставалось лишь рассчитать миг, чтобы не удариться о корпус по инерции и в то же время оказаться достаточно близко, чтобы успеть забраться до того, как сятихоко развернётся ради мести.       Когда к болящим от быстрого всплытия на поверхность и солёной воды глазам частично вернулась былая острота, Курусу с немалым удивлением осознал, что приближавшаяся лодка ничто иное, как «Крузенштерн»! И, судя по доносящемуся машинному рёву, Гавриле таки удалось совладать с мотором. Аллилуйя!       Сам же русский, в силу своего роста, был виден хорошо, даром, что находился на самой корме. И он определённо заметил своего безрассудного клиента, иначе его целеустремлённого манёвра наперерез сятихоко было не объяснить. Равно как и того, что он что-то показывал в сторону Курусу. Какой-то предмет пронзительной оранжевой расцветки. Когда же до Курусу дошло, что же такое держал в руке «журавль», то его внутренности скрутило не хуже, чем несколько минут назад на холодной беспросветной глубине. Это был пистолет. Направленный в его сторону пистолет.       -Прыгай! Уходи в сторону, yapona mat'! — донеслось до Курусу, когда моряк остановил моторку. Его замысел был ясен, как небо над головой, и верить, что русский попадёт с тридцати метров в голову сятихоко, «всадник» не мог при всём желании. Особенно когда в это не верил и сам стрелок, благоразумно требовавший покинуть зону поражения. — Zhivo!       От вида смертоносного оружия в голове у Курусу что-то замкнуло. Да, всего несколько минут назад он был готов голыми руками придушить чудовище, возможно, даже снять шкуру и съесть вырванное сердце. Но тогда он был почти клинически невменяем из-за угрозы жизни Меро, сейчас же если кто и был в опасности, так это Курусу. И сятихоко. И, вопреки всякой логике, юноша уже переживал не за свою жизнь. Не потому что на себя было плевать, нет. Просто стало жалко зверюгу.       Да, это было иррационально. Да, это противоречило инстинкту самосохранения. Но адреналиновый выброс уступил место новому порыву, навеянного состраданием к участи хоть и чудовищного, но всё же красивого, даже величественного создания. Курусу уже не желал смерти сятихоко, да и просто продолжать чинить ему боль тоже. Но спрыгнуть сейчас означало подставить зверя под выстрел. Да, в том уже не было бы вины Курусу, но эта здравая мысль не могла заглушить голос совести, который твердил — нет, ты будешь виноват, и всё тут, живи с этим до гробовой доски.       Расстояние всё больше сокращалось, времени на размышления почти не оставалось. Крикнуть Гавриле, чтобы убрал пушку? Так ведь не поймёт, и дело совсем не в языковом барьере. Продолжать держаться, чтобы русский не решился стрелять? Так ведь рыба-тигр не просто так идёт на таран, размажет Курусу без всякой докучливой совести. Оставался, конечно, изначальный вариант со своевременным прыжком, но он, во-первых, не гарантировал, что моряк не сделает выстрела, а во-вторых, не гарантировало, что юноша не разобьётся о нос моторки из-за неправильного расчёта. Впрочем, последнее было, пожалуй, меньшей из зол, и притом самой маловероятной. В конце концов, под водой любой брошенный предмет резко теряет прежний разгон. Под водой? Эврика!       Сятихоко не может уйти на глубину из-за того, что его буквально держат за жабры, а кислородом в лёгких он, походу, запасаться не научился. Значит, можно было его отпустить, но с туши сразу не слезать — тогда и тварь сумеет скрыться под водой, и Курусу окажется вне угрозы разбиться о что-либо. Ну и вне риска быть случайно подстреленным.       Меньше двадцати метров. Резко вдох — и основательно затёкшие, покрывшиеся какой-то вонючей слизью руки снимаются с едва не оторванных жабр. Пара мгновений — и для них находится новый «приют» на месте, мысленно окрещенным Курусу «загривком». Странно, на ощупь он какой-то странный, не похожий ни на чешую, ни на плавник, что трогал прежде. Хотя возможно это из-за колющего ощущения в ладонях, в которых, наконец-то, возобновилось кровообращение.       Рыба-тигр не сразу осознал свою свободу, но как только до него дошло, то издал жалобно-радостный рёв, скорее похожий на скулёж отпущенного щенка, а затем вдруг подпрыгнул. Не ожидавший такой счастливой прыти от своего «скакуна», Курусу рефлекторно вцепился в «загривок» покрепче… И неожиданно всё его естество пронзила судорожная, ошеломляющая боль, как если бы его ударило током, причём посильнее розеточных двести двадцать вольт.       Мир вокруг стал невообразимо ярче и почему-то каким-то заторможенным. Сятихоко медленно летел в своём прыжке, готовясь стрелою уйти в свой чарующий и мрачный подводный мир. И, судя по его конвульсиям и ставшему злобно-болезненным тону, чудовище всецело разделяло «трепет», охвативший юношу. Будучи несколько вне себя от шока, Курусу не сразу обратил внимание на подозрительный протяжный гром, в котором запоздало опознал грохот от выстрела.       То ли Гаврила решил попытать удачу, то ли у него просто соскочил спусковой крючок от нервов из-за прыжка сятихоко. В любом случае это не имело значения, тогда как ребром вставал дальнейший смысл пребывания на спине рыбы-тигра. Здравый смысл, разумеется вопил о том, что безопаснее всего было бы резко перекатиться вправо или влево. Но сознание юноши было буквально поглощено странным необъяснимым зрелищем — из дула пушки вырвалась не пуля, а самый настоящий огненный шар, немногим больше теннисного мячика. И в контраст замедлившемуся течению времени прочего мироздания, сгусток летел очень, очень быстро. И чем ближе он был, тем больше он становился.       Возможно, этот огненный шар был всего лишь плодом воображения, изрядно расшатанного последними событиями. И наверняка был, ведь теперь Курусу находился на загаженных задворках мрачного мегаполиса, где он сошёлся в поединке с огромной горой мышц в белом кимоно с чёрным поясом и красной повязкой на коротко стриженной голове. Этот бой был проигран, и теперь победитель добивал своего соперника коронным ударом — меж его ладоней росло и пульсировало сосредоточие чудовищной энергии, готовое стереть с лица земли любое препятствие. И вот, руки выброшены вперёд отточенным безжалостным жестом, высвобождая накопленную разрушительную силу. И сопровождает её клич, по мощи не уступающий самым грозным ударам.       — ХАДУУУКЕЕЕН!!!       Должно быть, огонь обратил его в пепел в одно мгновение, так как боли от всепожирающих объятий стихии Курусу не ощутил. Слепящий свет уступил непроницаемому мраку, но в нём не было ничего пугающего, наоборот, он… Успокаивал. Должно быть, так и происходит уход в мир иной — мир абсолютного покоя, без чувств, без эмоций, где всё ничто, где и ты сам ничто, отныне и вовеки вечные.       Странно, но думать о чём-нибудь совсем не получалось. Разум, если к нему можно было теперь применять сей термин, был предельно чист — ни планов, ни воспоминаний. Нет, где-то глубоко внутри они оставались, но сейчас они казались настолько недосягаемыми и ненужными, что доставать их на «поверхность» попросту не хотелось. Сознание было довольно своим нынешним состоянием, даже если оно ограничивалось созерцанием пустоты.       Вдруг резко чем-то запахло. Дым? Море? Цветы? Удивительно, что он ещё способен что-то обонять, а может, это ему просто кажется? Кажется? А если и тьма, поглотившая его, на деле тоже плод воображения? Но тогда что должно быть на самом деле?       Запах, тем временем, становился всё отчётливее, и было в нём нечто столь знакомое, что память невольно покинула свои далёкие альковы. Пробуждённые мысли суетливо закрутились, будто рыбы в потревоженном водоёме. Рыбы? Рыбы… Мог ли он хоть как-то передвигаться в этом непроницаемом неведомом месте? Возможно, иначе как объяснить то, что запах доносился лишь с определённой стороны? Курусу удалось не только отыскать нужное направление, но и каким-то образом послать себя по нему. А может, наоборот, он стал притягивать к себе сам источник запаха?       Внезапно похолодало, будто задул сырой ветер. Нет, вовсе не будто, а в самом деле, но он не бил в лицо или толкал в спину — прохладой завеяло спереди, тягучей и засасывающей, словно из форточки. И отчего-то его накатывающие завывания были очень ритмичны, они напоминали… Дыхание?       Едва промелькнула эта мысль, как неведомая сила потащила Курусу вперёд, будто бурное течение. Скорость всё возрастала, а где-то далеко-далеко замаячила какая-то искра, столь похожая на сорвавшуюся звезду. При виде её всё сознание захлестнуло неутолимое желание дотянуться, достать, завладеть этим едва мерцающим огоньком. Вечность пролетала за вечностью, но звезда не угасала, нет. Крепли звуки и запахи, всё ярче и ослепительнее становился свет заветной искры. Пока, наконец, она не оказалась так близко, что можно было за неё ухватиться…       — ЖИВ! Он жив!       — Задышал?! Yevpatiy-Kolovratiy, nu, slava tebe, Gospodi…