mr. bad guy

Двое его товарищей по освобождению разбежались в разные стороны. Микки стоит спиной к тюрьме, вдыхает в лёгкие воздух свободы и чувствует страх, который мелкой дрожью расползается по всему его телу. Он размышляет. Руки сжимают свёрток с вещами. Денег почти нет. Близких нет. Дома его наверняка и не ждут. — Да к чёрту, блять, — рычит Микки, сплёвывая. Сдались ему все люди нахуй. Светлана с Евгением живут в его, блять, доме. Так с чего бы ему не возвращаться туда? Микки поворачивается. Здание тюрьмы, заменявшее ему дом в течение полутора последних лет, мрачно смотрит на него своими темными зарешеченными окнами, словно следя. Микки самозабвенно мочится на забор, надёжно защищающий внешний мир от чудовищ, которые заточены внутри, поворачивается и не спеша уходит.

* * *

Микки едет в переполненном автобусе. Вокруг полно людей, которые выглядят, не как узники или охранники, а как обычные свободные люди. Он таких последний раз видел несколько месяцев назад. Он чувствует слабость, чувствует себя жалким и грязным. В прямом смысле грязным. Он не принимал душ уже несколько дней. Люди косятся на него и отворачиваются. Или ему кажется? Идея с эпичным появлением в «Алиби» отметается. Ему сейчас нужно домой — привести себя в порядок. Вариантов занятия внезапно появившегося огромного количества свободного времени, в которое он не должен работать, жрать, спать или бить кого-то, не так уж и много. Микки остается только: – размышлять, что делать со своей жизнью – жрать – спать – пить пиво – думать, как там Йен – искать работу Никаких наркотиков. Никакой уголовщины. Нужно срочно сходить в душ. А ещё потрахаться. Да, причём тоже, сука, срочно. Этот пункт в списке дел Микки мысленно зачёркивает, отодвигая на второй план. Автобус, плюнув облако дыма, со скрипом останавливается на нужной ему остановке. Пассажиры шумно выходят, и Микки вываливается из автобуса вместе с ними. Перед глазами очень-очень знакомая местность. Милкович апатично хочет думать, что его переполняют эмоции. Но ничего нет. Сердце не сжимается от радости, и слёзы не наворачиваются. Саутсайд. Он равнодушно смотрит на родную улицу, по которой он когда-то в детстве, будучи мальчишкой, бегал наперегонки с Мэнди, и всегда побеждал, а она бесилась и плакала. По этой улице он впервые катался на скутере с друзьями из школы. По этой улице он таскал кошек за хвосты. По этой улице он с братьями гонял Йена. Микки шагает по улице своей юности, глазеет по сторонам и не узнаёт её. Какой нахуй Старбакс? И откуда здесь на углу взялся салон красоты? Прокат велосипедов, блять, вы серьёзно? Кардинальные изменения местности, внесённые понаехавшими мажорами, совершенно не радуют глаз, и у Микки портится настроение ещё сильнее, из лёгкого апатичного раздражения превращаясь в пассивную агрессию. Никакой уголовщины. Он бы с огромным удовольствием разъебал своей домашней битой сияющие стеклянные окна и витрины новой булочной. А потом бы вычистил кассу этих довольных жизнью жирных мудоёбов. Микки запускает руку в карман, пытается нащупать хоть какой-нибудь налик. В пальцах шуршат купюры, и он выковыривает их из кармана на свет божий. Шесть долларов. Это всё, что у него осталось. Никакой уголовщины. Никаких беспорядков. Вместо того, чтобы разбить витрину, Микки обречённо сворачивает в Старбакс. Он голоден и зол. Микки толкает от себя тяжёлую дверь и заходит внутрь. Пахнет каким-то псевдоуютом и приторным кофе. Парень подходит к стойке и изучает меню. Ореховый фраппучино. Моккиато с двойной карамелью. Веганский кофе с соевым молоком. Кокосовая стружка. Прохлаждающий имбирный чай. Господи Иисусе. Микки морщится от количества заумных названий всех этих прибамбасов. Он просто хочет крепкого кофе, перекусить и отдохнуть, расслабиться. Чтобы без двойной карамели и кокосовой стружки. Боже. Молоденькая девушка с бейджиком на груди, сообщающим, что её зовут Энджи, обслужив посетителя, поворачивается и мило улыбается Микки. — Что для вас? — Есть у вас нормальный кофе без всякой ебанутой херни для хипстеров? — не слишком дружелюбно осведомляется Микки. Девушка, не переставая улыбаться, моментально и очень живо откликается: — Конечно! Сделаем на ваш вкус. У нас есть американо, эспрессо, капучино, латте, глясе, можете по желанию заказать двойные сливки или подогретое молоко... — Просто. Чёрный. Кофе. — чеканит Микки, устало проводя рукой по лицу и пропуская прядь волос сквозь пальцы. Девушка смотрит на него сочувственно и вздыхает. — Тогда американо. С сахаром? — Без. — Микки еле держится, чтобы не рявкнуть. Энджи ловко снимает стакан, открывает маркер зубами и пишет на нём что-то. Поднимает взгляд. Она уже боится что-либо спрашивать. — Как вас зовут? Микки заметно напрягается. Он же даже ещё не успел ничего совершить. Момент спустя он с облегчением вспоминает, что находится в грёбанном Старбаксе, не в тюрьме. — Нахера вам это? Энджи робко смотрит на него и улыбается уже не так уверенно. — Я подпишу ваш стакан. — Боже, — он цокает языком. — Микки я. — Проходите на кассу, ваш американо будет готов через несколько минут, — сообщает девушка с едва заметным облегчением. — Сколько? — спрашивает он, доставая из кармана мятые купюры. — Четыре доллара пятьдесят. Микки давится воздухом и в ужасе поднимает на неё глаза. — За кофе?! Та пожимает плечами. — Посмотрите сами, в меню всё написано. Микки нервно смеётся. — Нее, обойдусь без кофе сегодня. Жрите сами свой мажорский американо. Хуерикано, ёбаный в рот, — зло произносит он со смешком, разворачивается и идёт к выходу. Он вне себя. Он чуть было не уплатил грёбанные две трети своих денег за сраный стакан приторного американо. Зато с его именем, вы только подумайте.

* * *

Микки отпирает дверь своего дома и осторожно входит внутрь, стараясь не издавать лишних звуков. Он всё ещё ничего не чувствует. Этот дом не приносил ему положительных эмоций почти никогда. В девять лет он боялся приходить домой в детстве, потому что боялся отца. В двенадцать боялся приходить домой, когда слышал, что наверху кто-то очень громко и жёстко трахался — будь то Мэнди, братья или даже отец с какими-то посторонними женщинами. В семнадцать боялся приходить сюда, когда обнаруживал дорожку из капелек крови, ведущую от калитки до крыльца, а затем — внутрь, или наоборот. Этот дом был пропитан кровью — своей и чужой. Он вызывал у него отвращение. Грязное, вонючее, прокуренное, пропитанное кровью логово. Пожалуй, Микки приходил в этот дом без чувства отвращения только тогда, когда здесь жил Йен. Тогда он действительно считал это место своим домом. Дом — это место, где тебя встречает кто-то, когда ты приходишь уставший, голодный и злой. Йен почти всегда выходил встречать его, чмокал в щёку, спрашивал, как прошёл день, рассказывал, как прошёл день у него, пытался что-то готовить на их кухне. Он освещал этот дом собой, своими волосами, веснушками, своей болтовнёй. Микки чувствует, что дом пуст. Тут нет вообще никого. Ни братьев. Ни отца, который, скорее всего, сидит, впрочем, Микки всё равно насрать на него. Здесь нет ни Светланы с Евом, ни её армии русских лизалок, которые ошивались тут в огромном количестве, когда он последний раз был тут. Дом встречает его пустотой и звенящей тишиной. Микки, старательно обходя срач на полу из чьих-то вещей и прочего дерьма, пробирается в свою комнату. Кажется, единственное место в Саутсайде, в котором ничего не поменялось за полтора года. Он роется в ящиках в поисках зарядки для телефона и натыкается на кучу стволов в ящике. — Так, — тихо произносит он себе под нос, разглядывая оружие. От стволов надо срочно избавиться. Он теперь порядочный, благовоспитанный гражданин Соединённых Штатов. Его могут в любой момент повязать за хранение оружия, а это сейчас вообще ни к чему. Обнаружив, наконец, зарядку, воткнутую в розетку, Микки, сомневаясь в её работоспособности, ставит телефон на подзарядку. Закуривает, терпеливо ожидая, пока тот включится. Нужно приступить к выполнению плана — сходить в душ. Микки жадно затягивается, будто покрывая всю нехватку курева все эти месяцы. Чувствует, как дым обволакивает лёгкие чёрным ядом. Телефон, к удивлению парня, подаёт признаки жизни. Не переставая дымить, он лезет в контакты. Микки натыкается на номер Йена, задерживается на нём взглядом пару секунд и с жалостью пролистывает дальше. Надо будет удалить. Микки терпеливо слушает гудки в телефоне. Светлана не берёт трубку даже с третьего раза. Вероятно, слишком увлекалась сосанием чьего-нибудь хуя.

* * *

— Нет, нет, не останавливайся! — Ви извивается под одеялом, жмурится в экстазе. Кев взволнованно поглядывает то на вздымающееся одеяло, под которым Светлана с упоением делает свою работу, то на жужжащий на прикроватной тумбочке мобильный. — Может, я отвечу? — участливо спрашивает он у одеяла. Света пытается что-то ответить, но Ви не даёт ей этого сделать, толкаясь бёдрами навстречу. — Заткнись, Кев! — кричит она, задыхаясь. — Почти! Да, я уже! А-а-а... Светлана невозмутимо вылезает из-под одеяла и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Дай сюда телефон, — требует она, протянув руку вперёд. Кев немедленно тянется за телефоном и вкладывает его в раскрытую ладонь. Света проверяет дисплей. Три пропущенных. На её лице отчётливо выражается недоумение с оттенком испуга. — Что там? — лениво спрашивает Ви, блаженно прикрыв глаза. — Три пропущенных звонков от Микки, — сообщает Светлана ледяным тоном и, поставив на режим «без звука», отбрасывает телефон. Глаза Кева округляются от неожиданности. — Он же в тюрьме! — восклицает он удивлённо. — Вот именно. — Светлана прикусывает губу и натягивает одеяло повыше, чтобы скрыть под ним грудь.