mr. bad guy

Выйдя из Старбакса с чувством, граничащим с отвращением к себе, Микки, не теряя времени даром, сразу же направляется в «Алиби». Он заранее знает, что как только он откроет дверь, то его сразу же встретит хор удивлённых возгласов. Он увидит своих старых знакомых, и Светлана тоже, скорее всего, там. Пока он идёт реализовывать свой давний план, то есть вдрызг надраться, он размышляет, что же теперь делать со своей личной жизнью, потому что всё в один момент стало слишком, блять, сложно. О Йене он старается не думать, но получается довольно плохо. Микки скучает по Йену, но не хочет даже знать, что сейчас творится в его жизни. Он не хочет знать, с кем тот сейчас встречается. Не хочет знать, с кем Йен трахается. С кем проводит свободное время, слушает музыку, бухает, дерётся, ходит гулять, целуется. Не хочет знать, кто сейчас о нём заботится и заставляет пить его грёбанные таблетки. Всё, что когда-то принадлежало ему, теперь чужое. Всё — волосы, веснушки, руки, глаза, запах — теперь не его. И больше всего он боится встретить или увидеть Йена с тем, кому это принадлежит теперь. Микки совершенно и абсолютно точно нужны новые отношения, которые помогут ему забыть всё, что происходило последние пять лет. Он хочет всё забыть, потому что чем больше он будет думать об этом, тем больше эти воспоминания будут отравлять его теперешнее существование. Всё давно закончилось. У рыжика новая жизнь, и ему, Микки, тоже пора начать свою с чистого листа. Работа в мажорской кофейне, ежедневные посещения полицейского участка для справки. Он теперь свободный в прямом смысле этого слова человек. Холостяк. А Светлана не в счёт. Солнце безжалостно спекает голову и всё вокруг. Майка на Микки вся мокрая от пота. Жара стоит такая, что кажется, что если разбить яйцо, то на асфальте оно моментально превратится в яичницу. Микки идёт по давно знакомой улице, и его взгляд утыкается в неяркую вывеску, ещё более незаметную при дневном свете. Клуб «Феечка». Да вы, блять, просто стебётесь. Микки третий раз за день хочется взять биту и разъебать что-нибудь, находящееся от него в радиусе двух метров. В клуб, он, понятное дело, не заходит. Конечно нет. Но это опять наводит его мысли на то, что нужно будет как-нибудь расслабиться. С кем-нибудь.

* * *

Микки с какой-то необъяснимой боязнью берётся за ручку двери бара и открывает её. Звенит знакомый уху дверной колокольчик. Милкович стоит на пороге и видит, как с десяток голов поворачиваются в его сторону. Затем он видит, как десяток стаканов и бокалов отставляются в сторону. Десяток пар глаз удивлённо смотрят на него. Он шагает внутрь и закрывает за собой. Хотя бы здесь долгожданная прохлада, и Микки буквально чувствует, как от него исходит пар, как от взмыленной после долгого бега лошади. На мгновение в баре повисает тишина. Все местные пьянчуги замирают, уставившись на посетителя. — Микки? — раздаётся чей-то неуверенный бас. — Мужики, это ж старик Милкович! — вдруг гремит другой, и на Микки в один миг обрушивается волна из одобрительных возгласов и хохота. Навстречу ему вскакивает совершенно незнакомый дряхлый старпёр, уже хорошенько благоухающий перегаром, хлопает его по плечу и провожает к барной стойке. Среди всего этого хаоса и шума Микки натыкается на призрачный взгляд Светланы, которая почему-то стоит за стойкой и смешивает в бокале какой-то коктейль. Когда его оставляют в покое, и все снова начинают заниматься своими делами, Микки плюхается на стул прямо напротив неё. Он мельком разглядывает её, удивляясь про себя, как хорошо она выглядит. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Светлана без лишних лирических отступлений и наливает ему пива. Микки, отвыкший от её русского говорка, чувствует какую-то несправедливость. Она даже не поздоровалась — очень некрасиво с её стороны. — Бухаю, — отрезает он. — А ты? — Я здесь работаю, — также резко отвечает она. — С каких пор ты на свободе? — Не твоё дело. — Оно моё. Тебя освободили или ты сбежал? Микки уже начинает уставать от этого бессмысленного и утомляющего разговора. Он прихлёбывает пиво, перекатывает его на языке, наслаждаясь горечью, и раздумывает, нужно ли продолжать, или нет. Микки и так злой, так обязательно сейчас эта шмара должна ещё больше испортить ему настроение. — Освободили. — он словно делает ей одолжение. Светлана молчит, словно раздумывая, что ещё сказать. Она задумчиво смотрит на него, изучая изнурённое жарой лицо. — Надеюсь, ты знаешь, что рыжик сейчас... — И знать не хочу, — оборвав её на полуслове, рычит Микки. Господи. Почему обязательно нужно раскрыть свой блядский рот, когда не надо? Микки чувствует себя отвратительно, а пиво, которое он быстро вливает в себя, совершенно не действует. Глотнув напоследок, он сообщает ей: — И да, я не хочу, чтобы ты кантовалась на моей хате. Забирай малого и ищи себе другое жильё. А мне нужно привести себя в порядок. — Не нужно этого, — спокойно отвечает Света, — мы с Евом живём у Кева с Вероникой. От них толку побольше, чем от тебя. Мы хотя бы любим друг друга и вместе заботимся о детях. И да, — тихо добавляет она чуть погодя, — мы с тобой больше не женаты. Она внимательно следит за его мимикой, ожидая каких-либо эмоций. Микки невозмутимо хлещет пиво и не выражает совершенно никакой реакции. — И слава богу, — говорит он наконец, совершенно не выглядя удивлённым или, тем более, огорчённым. — Не хочешь спросить, почему? — Светлана пытается не показать виду, но она немного уязвлена. Совсем капельку, но всё же. — Нахуй. Микки встаёт со стула и направляется в сторону уборной. Светлана раздражает его, и он хочет хоть куда-нибудь смыться от неё. Ну и отлить тоже. Спустя несколько минут в бар вваливается Фрэнк, злой как собака. Он что-то бубнит себе под нос и сжимает кулаки. Тут же сверху спускается Кев, тоже всё ещё сердитый и нервный. Он до сих пор дуется на своих жён. — Только что зашёл Микки, — сообщает ему Светлана, поправляя очки, съехавшие на переносицу. — Его выпустили. Он сейчас в сортире. Кев неопределённо пожимает плечами. Он на нервном пределе. — Рад за него. — Этот бар всё ещё функционирует? — саркастически спрашивает Фрэнк, уже усаживающийся на законно свой стул. — А я-то думал, у нас одни старбаксы да кофе-шопы остались, уже и выпить негде. Кев, дружище, налей по-братски. — Ты-то что тут забыл, Фрэнк? — скептически спрашивает Кев, но всё же нехотя наливает ему. — Новая печень уже не радует? — Зол я, — прихлёбывая напиток, поясняет Френк. — А что за Микки? — Помнишь, с татуировками такой? — вмешиваясь в разговор, весело поясняет Кермит. — Держал тут блядюшник с Кевом на пару. Он ещё твою дочуру грохнуть хотел. — Припоминаю, вроде. — Дружок твоего рыжего отпрыска, — считает своим святым долгом напомнить Кермит. — Ой, да плевал я на него с высокой колокольни, — отмахивается Френк, запрокидываясь пивом. — Этот рыжий ублюдок меня сегодня из родного дома выставил! Я, можно сказать, его построил, семью там взрастил, всё для них делаю, себя не жалею. И где же, мать вашу, благодарность?! Перцовый баллончик мне в лицо, мать вашу? — униженный и оскорблённый Галлагер-отец злобно стучит по столу кулаком и оглядывается кругом, ища поддержки. Похоже, сейчас он действительно злится, а не как обычно, ищет повода поразглагольствовать. Микки, вернувшийся из уборной к своему недопитому пиву, плюхается рядом, кидая мрачный взгляд на Френка, но не здороваясь. Весьма некрасиво с его стороны. — А главное, — продолжает сетовать Галлагер, не замечая Милковича, — что его новый смазливый дружок нагло начал меня выставлять, как будто это его собачье дело! Да какое этот сопляк вообще, блять, право имеет говорить мне, что мне делать в моём же доме?! — у Френка даже одышка начинается от ярости. Микки мрачно смотрит в свой стакан и, навострив уши, закусывает губу. Светлана, до сих пор молчавшая и взиравшая на всё это со стороны, очень внимательно следит за ним из-под очков. — Привет, Микки, — кивает Кев, пытаясь быть любезным, и протягивает руку. — Я рад, что тебя выпустили. Как дела? Да плохо дела. Никуда не годится. Микки нехотя пожимает руку и пожимает плечами. — Пойдёт. — Даже не расскажешь ничего? — Не. Френк наконец замечает его, но тоже не здоровается. — Все рыжие — конченные мудаки, — бурчит он. Микки абсолютно солидарен с ним. Побурчав ещё немного, старик замолкает и хлещет пиво. Милкович занят тем же. Его новый смазливый дружок. Микки старается не думать о том, что только что сказал сидящий рядом с ним отец его бывшего. Микки старается думать о чём-нибудь, но только, блять, не об этом. Значит, это уже не Калеб. Судя по рассказам Светланы, Калеб не был смазливым. Например, о том, что завтра он, как порядочный гражданин, пойдёт на работу. Или о том, что он буквально два часа назад отсасывал у своего начальника себе льготную стажировку. А этот дружок, наверное, отсасывает Йену. Или наоборот. Микки весь день пытался внушить себе, что он больше не будет думать об этом. Ему должно быть всё равно. Он ничего не хочет знать. Ему абсолютно всё равно. Микки тошно. Он понимает, что пиво сейчас ни хрена не действует, а что-то покрепче он с непривычки после полутора лет передышки он пить не хочет. Закурив, он медленно поднимается со стула и тащит свою задницу домой. Микки тошно. Ему опять нужно приводить себя в порядок, собирать себя по кусочкам, словно разбитую чашку. И даже если чашку аккуратно склеить, то она уже всё равно не будет как новая, она будет протекать, и её можно выбросить в мусорный бак, потому что никто из такой склеенной чашки пить не будет. Микки чувствует себя так, будто его можно просто выбросить в мусор. Как грёбанную чашку. А ведь он так хотел напиться. Светлана и все остальные провожают его взглядом, в котором сквозит даже что-то наподобие жалости. — Какой-то он сам не свой, — задумчиво говорит Кев и чешет в затылке, едва дверь захлопывается с грустным звуком. — Ему хорошо потрахаться надо, только и всего, — будто бы равнодушно говорит Света, разглядывая ногти на правой руке. Кев заметно напрягается. — Надеюсь, ты не будешь ему в этом содействовать? — осторожно спрашивает он. — У меня нет члена, — презрительно фыркнув, бросает Светлана и уходит наверх.