И смерть не разлучит нас

Боль. Невыносимая боль. Реальность пошатнулась, и мир вокруг словно рассыпался на миллион мелких осколков, которые одновременно вонзились в тело, вызывая адскую боль. Удар. Что-то глухо упало на землю. Руки и ноги на мгновение охватил леденящий озноб, обернувшийся жаром, как только добрался до сердца. Крик. Чей-то душераздирающий вопль, ударив в уши, медленно угас вместе со звуками всего остального мира. Перед глазами все расплылось, унося сознание в неведомую пустоту. Ослепительный свет ударил в глаза, выдергивая из столь умиротворительного покоя. Джеймс снова почувствовал нестерпимую боль, словно все клетки организма разом решили самоуничтожиться, и их сдерживала лишь неприятно прилипающая к телу одежда. Поблизости раздавались озабоченные голоса, мелькали белые фигуры, кипела суматоха. — Остановка сердца, — электрический разряд на миг отдался судорогой в груди. Зачем… вы меня мучаете?.. Мысли то ускользали, то вновь откликались на боль. Дайте мне… отдохнуть. — Нет! — раздался родной голос. Майкл. Одно слово, и вдруг стало так легко и спокойно. Он здесь. Он рядом. Все хорошо. Вокруг снова началось какое-то движение, суета. Но все это было уже неважно. Теперь все хорошо. По телу пробежала теплая дрожь, и последняя частичка сознания провалилась в уютную неизвестность. Резкий звук, доносящийся откуда-то извне, заставил Джеймса прийти в себя. Сначала тихий гул, потом перешедший в омерзительный писк и чем-то напоминающий скрип ножа по стеклу, заставил его передернуться и открыть глаза. Голова гудела, руки и ноги казались ватными, глаза слепил яркий солнечный свет, просачивающийся сквозь полузадернутые шторы на окнах. Джеймс привстал на кровати и, потирая пальцами виски, огляделся. Вокруг все расплывалось, потребовалось какое-то время, чтобы сфокусировать зрение. Когда это, наконец, удалось, он окинул комнату оценивающим взглядом. Вывод напрашивался сам собой — попойка удалась. В доме царил настоящий хаос: на стульях, диване и даже на книжных полках валялась скомканная одежда. Это выглядело так, словно в комнате стошнило шкаф. На полу стояло несколько пустых бутылок шотландского виски, около кровати недопитая бутылка рома. На столе среди прочего хлама красовалась переполненная пепельница, окурки из которой, уже перевалив через край, валялись на столе. На секунду внимание МакЭвоя привлекла невесть откуда взявшаяся коробка, стоящая в углу и покрытая солидным слоем пыли. Что за хлам они могли притащить с собой с вечеринки? Но вопрос моментально потерял актуальность, потому что по голове по-прежнему словно били молотком. Джеймс нерешительно поднялся с кровати и направился в сторону кухни, качаясь из стороны в сторону и едва удерживаясь на ногах. Как он очутился дома? Вечеринка, толпа народу, музыка, абсент… А дальше? Чистый лист. Наконец с трудом добравшись до кухонного стола, дрожащей рукой Джеймс потянулся за чайником, чтобы налить воды и смочить пересохшее горло. Но сделать этого ему почему-то не удалось. Ладонь раз за разом соскальзывала или промахивалась мимо ручки. Надо же было так надраться. Сдавшись после двадцатой попытки раздобыть воду, Джеймс обессиленно прильнул спиной к стене и сполз по ней, плюхнувшись на пол. Под столом оказалась еще одна начатая бутылка пива. Но опохмелиться он не успел, в замочной скважине входной двери послышался скрежет поворачивающегося ключа, а через пару секунд раздались глухие шаги, двигающиеся в сторону кухни. — Майкл, это ты? — позвал Джеймс, но не услышал собственных слов. Видимо, еще и голос сорвал вчера. Вскоре в дверном проеме показалась фигура Фассбендера. Выглядел он, откровенно сказать, неважно: заросшее щетиной лицо, темные круги под глазами, грустный потухший взгляд. Да и одет был не лучшим образом: старые потертые джинсы, в которых Джеймс ему вечно запрещал показываться на люди, растянутая серая футболка и куртка, которой тот вообще не припоминал. В одной руке у Майкла была та самая бутылка рома, в другой — тлеющая сигарета. Он целеустремленно подошел к окну, будто не заметив развалившегося посреди кухни МакЭвоя, и, сделав сильную затяжку, уставился вдаль. — Майкл? — с возмущением повторил Джеймс. На этот раз его тихий осипший голос нарушил тишину, но тот даже дрогнул в ответ. — Ты… Однако ему не удалось закончить фразу. Голова снова закружилась, перед глазами все задвоилось, и сознание вновь провалилось в пьянящий сон. *** Сделав последнюю затяжку, он взглянул на неизменный пейзаж за окном. Жизнь течет, всё меняется, а Лондону удается оставаться прежним. И осень в Лондоне всегда одинаковая: хмурая, промозглая, серая. Скучная. Унылая, даже несмотря на изредка выглядывающее солнце. Терпкий ром ожидал в початой бутылке, но Майкла уже физически тошнило от одного запаха алкоголя, поэтому он с отвращением оставил бутылку на столе и устало потер лицо руками. Остаток дня он провел так же, как и большинство предыдущих недель — неподвижно лежал на диване, глядя в потолок. Майкл просто лежал и не думал ни о чем, словно из головы разом вытянули все мысли и сложили в коробку, что стояла у дверей. Сердце билось спокойно, может, немного медленнее обычного. И даже когда раздался телефонный звонок, Майкл никак не отреагировал, будто не слышал надрывающегося верещания смартфона. Но абонент был настойчив, на третью его попытку дозвониться Майкл нашарил телефон на полу и принял вызов. — Как ты? — поинтересовался обеспокоенный голос. Майкл молчал. Что он мог ответить человеку, которому на самом деле наплевать? Что он вообще привязался? Что ответить, когда ты ни плохо, ни хорошо? «Никак». — Нашлась студия в Лондоне, которая согласилась тебя принять на прослушивание, — не дождавшись ответа, продолжили. — Там эпизодическая роль, но это всё лучше, чем ничего. — Я не пойду. В трубке недолго молчали, а потом послышался тяжелый вздох. — Сначала ты отказал Paramount и Universal, которые возлагали на тебя огромные надежды. Я им звонил недавно, и знаешь, что они сказали? Он снова молчал. Зачем говорить, когда в этом нет необходимости? — Они бросили трубку, — растерянно усмехаясь, ответил агент. — Они не хотят с тобой работать, понимаешь? — Мне плевать. — Потом ты отказал DreamWorks и Dimension… Да ты послал самого Тарантино! — Никогда не любил «Криминальное чтиво», — признался тот. — Майкл, прошло полгода. Я знаю, как он был тебе дорог, но пора начинать жить. На секунду он перестал дышать, не позволяя предательскому кому в горле подняться. Знает он. Ха! Ни черта он не знает. Только делает вид, что волнуется и хочет помочь. Если бы этому лысому хрену не платили, его след давно бы простыл. — Ты ничего об этом не знаешь. Агент снова вздохнул. — Дело твоё, дружище. Но я бы на твоём месте всё же подумал об интервью. Psychologies предлагают огромные деньги… — Я же сказал, никакого интервью! — рявкнул Майкл, и ярость пробудилась где-то на дне сознания, стремительно поднимаясь на поверхность. — Ты даже представить не можешь!.. Он оборвал себя на середине фразы. Нет. Чужие не должны видеть и слышать этого. Его боль навсегда останется только его болью, потому что другие лишь сочувственно покачают головой и ободряюще хлопнут по плечу, но никогда не поймут, потому что им нет никакого дела. И они не вернут ему Джеймса. — На прослушивание всё-таки сходи, — посоветовал агент. — Я уверен, он бы хотел этого. — Пошел ты, — плюнул Майкл и отключился. Зачем этот козел опять позвонил? Зачем он снова заставил вспомнить? Он зло бросил телефон на пол и поднялся, сжав в зубах сигарету, щелкнул зажигалкой. Сердце стучало часто, и что-то пару раз больно укололо в груди. Майкл втягивал горький дым и косился на пылившуюся коробку. Это просто невозможно выдержать. Он решительно схватил коробку и запихнул ее в шкаф, с глаз долой. Дверца упрямо не закрывалась, будто коробка не хотела, чтобы Майкл ее прятал, но, в конце концов, скрылась среди шмоток и прочего хлама, словно сжалившись. Теплые струи проточной воды не помогали согреться. Майкл дрожал всем телом, и дрожал не от холода. Он долго стоял, упираясь ладонями в кафель, вода стремительно стекала по его затылку, спине и ногам, сливаясь в единый неудержимый поток. И Майкл не сразу понял, что по его щекам вместе с водой катятся слёзы, пока не ощутил нехватку воздуха в легких, а потом внезапный прилив гнева. Со всей силы он ударил стену, не ощутив саднящей боли в кулаке; до белых следов он прикусил запястье, чтобы сдержать крик отчаяния, и, без сил опустившись на кафельный пол, закрыл лицо руками, содрогаясь всем телом в немой истерике.