И смерть не разлучит нас

— Это… прекрасно, — всё ещё находясь в шоке, ответил Майкл и улыбнулся. Он не видел Джеймса, лицо которого исказила гримаса досады и злости, зато смотрел в глаза девушки, что сидела напротив, буквально сияя от радости, и видел в них за мгновение нарисовавшийся эскиз того будущего, о котором он когда-то мечтал. Фассбендер взял её руки в свои широкие ладони и долго собирался что-то сказать, но после продолжительной паузы лишь неловко рассмеялся: от такой ошеломительной новости он потерял дар речи. Он не заметил, как тень силуэта скользнула за его спиной, оставляя счастливую парочку наедине. — Когда… Сколько?.. Какой… Майкл сбивчиво сыпал вопросами, пока Софи не прервала его легким смехом, а затем сообщила: — Около семи недель. — Родителям сказала? — Я думала, мы вместе скажем. — Да, правильно, — посмеялся Майкл, — так даже лучше. Он ещё крепче сжал ее ладони в своих и никак не мог отвести взгляд. И хотя Фассбендер понятия не имел, что теперь должен делать, он ощущал бесконечное счастье и духовный подъём. Когда тебе чуть больше двадцати, кажется, что не можешь себя представить отцом. Это ощущается чем-то невероятным, чем-то таким, что случается со всеми, но ты можешь обойти это стороной, иногда думаешь, что это никогда тебя не коснется, или случится когда-нибудь, в далеком будущем, как будто далекое будущее — параллельная вселенная. Если этого с тобой не случилось и в тридцать, и в тридцать два, и в тридцать пять, начинаешь нянчиться с племянниками и детьми друзей. Теперь это не кажется чем-то диким, теперь осознаешь это естественным. Тем, что должно произойти в жизни каждого, причем в обязательном порядке. Может показаться, что сдаешься под прессингом общества, что ты должен быть таким же, как все, но эта иллюзия быстро проходит, и ты снова легко бьешь ребром ступни по мячу, отправляя его крестному сыну семи лет, слушаешь его радостный детских смех, даже вечерами позволяешь младшей племяннице раскрасить тебе лицо помадой матери, и в этот самый момент понимаешь, что в жизни пора что-то менять, вот только всегда есть какое-то «но». И в жизни Майкла этих «но» всегда было достаточно. Когда тебе уже под сорок, и это, наконец, с тобой случается, — назад дороги нет. Да и не хочется. Хотя в быту Майкл был самой настоящей катастрофой, МакЭвой знал о его любви к детям. Фассбендер никогда не говорил об этом, но всё и так было ясно, когда еще пятилетний Брендан начинал доставать Джеймса просьбами «позвать Магнето», требованиями поиграть «ну в ту игру», о которой было известно лишь самому ее создателю и Брендану. И пусть даже Софи лгала, суть МакЭвой понял минутами позже: его приводила в ужас не мысль о том, что Майкл заведет семью, а то, что Майкл его забудет. Начнет новую жизнь, в которой Джеймсу места больше не найдется. Прах к праху, как говорится, о мёртвых принято говорить либо хорошо, либо вообще молчать, а вскоре и не вспоминать чаще трех-пяти раз в год. Он знал, что теперь уж точно на нем свет клином не сошелся, ведь кроме воспоминаний ему больше нечего предложить Фассбендеру, и это — самое паршивое. Майкл не был несчастен из-за возвращения Джеймса, как раз наоборот — это был лучший подарок судьбы. Первые недели он был искренне счастлив снова видеть родного человека рядом, иметь возможность прикоснуться к нему, пусть даже во сне, и это лучше, чем ничего. А потом началась борьба с реальностью, своим сознанием, в голове стали роиться сомнения насчет правильности происходящего, а потом и вовсе насчет психической стабильности. Фассбендер думал, что сходит с ума, но по-прежнему спешил домой, чтобы окунуться в далекие воспоминания, сны, в которых всё так, как прежде. Это постепенно переходило в зависимость, и, как известно, зависимый всегда стремится увеличить дозу. И в какой-то момент Майкл понял, что нуждается в большем. Теперь хотелось ощущать Джеймса живым не только в снах, хотелось вернуть его в реальность, настоящего Джеймса, которого можно взять за руку, точно зная, что в следующую секунду всё вокруг не исчезнет. Фассбендер понимал, что его желания несовместимы с возможностями, он злился, потому что не мог ничего изменить. Злился на себя — за слабость, на судьбу — за несправедливость, а на Джеймса он разозлился за то, что тот, сам того не осознавая, приносит теперь своим существованием больше боли и разочарования, чем прежней эйфории. И кроме себя обвинить Майклу было некого. Когда девушка, наконец, покинула квартиру под предлогом незаконченных дел, Фассбендер вошел в комнату с приторно мечтательным видом и, окрыленный, плюхнулся на диван, не замечая друга, который встал у дверного проема и метал взглядом молнии. Вид у Джеймса был мрачнее тучи. Он начинает говорить, мысленно убеждая самого себя в том, что спасает друга от лжи, а не самого себя от забвения. — Поверить не могу, что ты повёлся. Майкл впервые за всё это время обратил внимание на МакЭвоя и, глянув на него, вскинул руки. — Почему ты сегодня такой сноб? Не рад за меня? — Майкл, она врёт и не краснеет! Прищурившись, он поднялся с дивана и приблизился к Джеймсу, окинул того испытующим взглядом, словно стараясь прочесть мысли. — По-твоему, с такими вещами шутят? МакЭвой выдохнул. Только Майкл может быть таким наивным, хоть по нему и не скажешь. Что это? Кризис среднего возраста подъехал? — Она беременна не от тебя! Надо быть слепым, чтобы не увидеть в её лживом лице обман! — Как раз сейчас я и смотрю на самый большой обман, — ответил Фассбендер, глядя прямо в глаза Джеймсу. Того аж передернуло от услышанного, он молчал несколько секунд, надеясь, что ослышался. — Всю жизнь позволяешь каким-то потаскухам вертеть собой, считаешь их ангелами во плоти, а меня мешаешь с грязью, даже когда я вернулся! А вернулся только ради тебя! — Вот именно! — воскликнул Майкл, его душу переполнял гнев. — Я даже не уверен, что ты — не глюк! Погоди, я понял. Неужели тебя так разозлило то, что я, наконец, начну нормальную жизнь? — Ты себя слышишь вообще?! Мне нужно исчезнуть навсегда, чтобы до тебя дошло? Я ведь могу, мне несложно! — Да тебя здесь никто и не держит, — выпалил Майкл и осекся, уловив опешивший взгляд голубых глаз, но был настолько заведен, что не мог остановиться. — Ты можешь быть прав в чем угодно, Джеймс, но ты вечно забываешь один-единственный факт, который меняет всё: ты мёртв. Боль. Невыносимая боль. Реальность пошатнулась, и мир вокруг словно рассыпался на миллион мелких осколков, которые одновременно вонзились в тело, вызывая адскую боль. МакЭвой неслышно ахнул и забыл всё, что хотел высказать. Это было то, что он больше всего боялся услышать от Майкла, но надеялся, что время этих слов никогда не придет. И ошибся. Всё течёт, всё изменяется, всё завершается. Рушатся даже возведенные нами иллюзии, которые изначально должны защищать от жестокой реальности, но сама защита оказывается ложью, когда удар клинком истины приходится точно меж лопаток. Бесконечно больно слышать подобное от самого близкого и вопреки всему любимого человека, но еще больнее — понимать, что он прав. Грудь Майкла пронзили тысячи осколков, будто внутри что-то упало и разлетелось вдребезги, врываясь изнутри в ребра и легкие. Фассбендеру самому стало паршиво от сказанных слов, но теперь ничего не изменишь. Им обоим нужно было взять тайм-аут, успокоиться, прийти в себя и всё спокойно обсудить. Майкл устало отвернулся и сделал несколько шагов по комнате. — Ты ведь понимаешь, что долго это продолжаться не может? — спросил он, но, обернувшись и в изумлении окинув взглядом пустую комнату, понял, что вопрос теперь навсегда останется без ответа.