Я люблю тебя!

Наступила весна: толстые сугробы снега медленно таяли, тонкие ручейки тихо журчали по склонам, наполняя берега рек; первые подснежники робко подавали свои головки из-под пушистых снежных одеял; лед сковавший ветви деревьев, ярко переливался и блестел в лучах солнца, тяжелыми каплями оседал на землю; скворцы деловито прохаживались в пустых полях, разрывая клювами землю и ища спрятанных там насекомых; полусонные пчелы гудели у своих ульев, расправляя крылья и собираясь в свой первый за этот год полет. Неожиданно почернело небо от воронья, задрожала земля, загудела. Замолкли птичьи трели; замерли зайцы в кустах и зарослях; спрятались: лисицы в норы, пчелы в улеи; тяжелые капли повисли на ветках, да там и остались, боясь на землю упасть, мертвую тишину разрушить; только крики воронья над лесом и полями слышны, да волчий вой. Гордой поступью вышагивает впереди снежно-белый конь, хвост по земле стелется, гриву ветер треплет, из широких ноздрей пар валит, сделает шаг- земля вздрогнет. Черноволосый всадник твердой рукой им правит, за его спиной лук огромный висит, да колчан смертоносными стрелами полный. Двенадцать и еще один огненных псов впереди всадника рыщут, из пасти их огонь живой вырывается, глаза их красным горят, скалят зубы свои белоснежные, рычат, нервно озираются. За ними на рыжем коне, рыжий всадник едет, смуглый торс мускулами перетянут, длинный меч к седлу пристегнут. Шагнет рыжий конь- земля кровью плачет, махнет хвостом- все живое замертво падает. Третий конник на вороном коне едет, в робе дранной, шитой-перешитой, бледный, с испитым лицом, усталым взглядом вперед смотрит. Твердой поступью его конь по земле шагает, чернеет под ним земля, умирает. Замыкает их четвертый всадник, в сером балахоне, с косой за плечами, на скелете коня едет. Гремит костями конь, клацает зубами- пеплом осыпается все вокруг. Но это не останавливает их, всадники вперед едут, погоняют лошадей. Проехали конники, вздохнули хором: и птицы, и звери и лес, отмерли, сорвались тяжелые капли вниз и в пепел упали. Иона тяжело вздохнула, входя в дом и опуская пустую корзину на пол. Сегодня она решилась сходить на поля, в надежде, что все же сможет откопать хоть что-нибудь съестное под толстым снегом. Но ее надеждам не суждено было оправдаться, хоть на местах снег и сошел, но земля оставалась все такой же мерзлой и твердой. „ Что ж опять будем есть отруби!“- устало подумала девушка и развязав платок поплелась на кухню. Им так давно уже хотелось овощей, не говоря уже о мясе и молоке. Как только началась война, все в их семье пошло наперекосяк. Стражи забрали отца на службу, еще в первый месяц осени. Затем не прошло и месяца, стражи вновь явились в их деревню и забрали всех мужчин, которым исполнилась восемнадцать. Еще через месяц уже пришли за скотиной и продуктами: забрали все и кур, и коров и коз, пшеницу, муку, овощи, все, обрекая деревню на голодное существование. Если кто-то из жителей пытался им противостоять, то был убит на месте, как предатель, а его скраб конфискован. Хоть их маленькая деревенька и была далека от поля битвы, но и она успела заплатить кровавую дать не своей войне. Холодной, голодной зимой треть населения была подрезана-голодом, другая треть- чумой, вечным спутником голода и войны и это не считая тех кто ушел воевать. Иона подбросила в печь немного дров, поставила котелок с водой греться и полезла в погреб за отрубями. На дне мешка осталось только на один раз. А дальше, что? Ула зимой тяжело заболела, голод подкосил ее силы. С тех пор как отец ушел мама поседела, еле-еле передвигает ноги, целыми днями сидит, бездумно в окно смотрит, отца ждет. Аодх озлобился, стал нервным, дома почти не бывает, все говорит о войне, все порывается уйти, воевать. Сюз от голода похудела, вытянулась, под глазами круги залегли от бессонных ночей, все глаза себе выплакала девка, боится. Да и оно понятно: люди с голоду пухнут, деревни одна за другой от чумы вымирают, да еще и война эта. Тяжело вздохнула Иона, пустой мешок взяла и вышла на кухню, а там перед окном мать сидит бледной тенью, все на улицу смотрит. – Вернулась, Иона?- тихо спросила она. – Да, мама!- ответила девушка к печи ковыляя. – Что в деревне слышно?!- спросила Арие у дочери. – Не знаю! Я туда не ходила!- ответила она и загремела котелками. – Сходи! Узнай!- встрепенулась женщина.- Может уже скоро войне конец?! – А как же ужин? – Сюз его приготовит!- отмахнулась Арие от дочери. И в этот момент скрипнула дверь, Сюз тонкой тенью вошла, отодвинула сестру от печи и за готовку взялась. Тяжелым взглядом окинула сестру Иона, заметила мокрые от слез щеки, сердито поджала губы, фартук развязала, на стул бросила, пальто старое одела, да вышла во двор, медленно поковыляла в сторону деревни, к главной площади. Кто знает, может действительно новое, что узнает?! Странные слухи по деревне шли, будто близится конец света, люди бояться, на улицу носа не высовывают. Побродила по безлюдным улицам Иона, ничего не узнала, да решила зайти в корчму, там часто собирается люд, там спросит. Перед корчмой толпа собралась, обсуждают что-то, тихо шепчутся, внутрь заглянуть бояться, удушливым страхом от людей тянет. Подивилась Иона: чего бы это? Ближе подошла. У дверей четыре коня привязаны: белый, рыжий, вороной, да скелет от коня стоит, как живой зубами клацает, сено жует, у ног коней огненные псы лежат, грозно на людей смотрят, угольками глаз сверкают, порыкивают, не подпускают к коням близко. Хотела было девушка внутрь войти, да схватила ее за руку Айджи, местная ведунья, сильно костлявыми пальцами кисть ее сжала, так, что синяки останутся и зашипела на нее: – Ты, что девка, совсем с ума сошла, туда соваться? – А, что такого?- удивилась Иона. – Сразу видно, что глупая!- пожурила ее старуха.- Пойдем расскажу, почему тебе туда соваться не следует!- и потянула девушку за собой, у колодца, на лавочку присели и старуха ей рассказала, что за чудеса в деревне творятся.- Четыре всадника Апокалипсиса к нам явились, девонька! Беда большая, не минучая! Чума, Война, Голод и Смерть к нам пожаловали! По миру огромному они скачут, все живое на пути уничтожают! Кто в глаза им посмотрит, тому душу выжгут! – А зачем они к нам прибыли, бабушка?- спросила Иона. – Ищут они того, кто их не побоится, к ним сам придет, да с ними и уйдет!- ответила старушка. – А может ли так статься, бабушка, что это из-за них война, голод с чумой в мире властвуют? – Ты, чем девка меня слушала?- зашипела на нее старуха.- Я же тебе сказала, что это они и есть! Пока эти всадники по Земле-матушке скачут, в мире голод с чумой властвовать будут, и конца войне не будет! Вот так-то, девонька!- вздохнула старая Айджи. Грустно стало Ионе, боязно. Что же это получается? Что отец вскоре не вернется? Мать без отца зачахнет, как свечка угаснет! Аодх не стерпит и на войну убежит! Его и сейчас с трудом в доме удержать можно, если бы не мать с младшими сестрами, так вообще убежал бы воевать. Еды не будет? Ула с Сюз долго без еды тоже не протянут, заболеют! И, что тогда ей делать? – Что же делать?- ужаснулась Иона. – Не знаю, девонька!- вздохнула старушка.- Спрятаться! Носа на улицу не выказывать! Авось да обойдет нас стороной эта напасть! Авось да уйдут всадники, не взяв кровавой дани с деревни! – И сколько успели так спастись?- тихо спросила Иона. – Ни сколько!- прокряхтела старуха вставая.- Да где ты найдешь того, кто собой пожертвует во имя других? Люди привыкли чужими жизнями, свою жизнь выкупать! Домой иди, девка! Нечего тебе по дорогам шляться! Двери запри, да молись, чтобы прошла мимо нас беда эта, а нет, так грехи свои замоли! Мало ли!- и опираясь на корявую клюку, поковыляла домой Айджи, оставив задумчивую Иону у колодца. Долго сидела девушка, долго думу думала, решала для себя и так и этак свое решение взвешивала. Темнеть на улице стало, люд давно по домам разбрелся, опустели улицы, вымерли. Поднялась Иона на ноги, поковыляла домой, мимо корчмы прошла, присмотрелась, там ли еще кони не виданные стоят, там ли звери дивные? Там стоят, сено жуют, хвостами машут, ушами прядут. Мимо них проковыляла она, по дороге идет, да все тяжкую свою думу думает. В дом зашла Иона, пальто старое на гвоздь ржавый повесила, в кухню зашла. За столом вся семья, без отца их сидела. Мать их бледнее смерти была, Сюз и Ула с кругами черными под глазами, младшая кашлем кровавым заходится, Аодх сердито губы поджимает, сопит и на всех исподлобья смотрит. – Ну, что? Какие новости в деревне?- спросила Арие у Ионы. Отодвинула стул девушка, тарелку с отрубями к себе придвинула, ни на кого не смотрит, буркнула тихо, что никаких новостей нет, да и за еду принялась. Тихо ужин в их доме прошел, давно уже не слышался смех, давно не было повода для радости у них. С тяжелым сердцем легла спать Иона, трудно ей было на мать, сестер и брата смотреть, больно. Всю ночь вертелась на твердом матрасе девушка, всю ночь свою думу думала, на рассвете встала, в кухню вышла, тихо, чтобы никого не разбудить, оделась и ушла. Торопилась Иона в корчму успеть, с всадниками увидеться, если уйдут они, то не догнать их девушке и погибнет вся деревня, и отец домой не вернется, Аодх на войну уйдет, не стерпит, Ула с Сюз от голода умрут, а мать от горя зачахнет. Жалко ей было родных, так жалко ,что себя пожалеть у нее сил не осталось. Не щадила она ногу больную, быстро, как только могла, к харчевне ковыляла, только бы успеть. С облегчением вздохнула она, когда увидела четверых коней привязанных, да псов огненных. Подошла к ним Иона, замерла, матерый вожак у дверей встал, зарычал на нее, клыками ощерился, загривком ощетинился, не пускает ее дальше. – Пусти!- тихо сказала ему девушка.- Пусти, мне надо к ним!- рычит пес еще громче, уже слюна с губ падает, но не пускает ее.- Пусти! Я сама пришла! – Мурка, пусти!- из корчмы донеслось и пес успокоился, замолчал, шерсть пригладил, лапой двери толкнул, в дверях встал и смотрит на Иону, как бы говоря ей:“ Ну, чего встала? Сама же сюда хотела?“ Вздрогнула девушка, перекрестилась, побольше воздуха в грудь набрала, как перед прыжком в воду, да и внутрь зашла.