Runaways

С каждый проходящим днем напряжение внутри бритого черепа росло. Если не принимать во внимание тот факт, что он, по сути, находился в плену, был заперт, словно мышь в коробке, то мир был стабильно обычным: были деньги, здоровье, молодость и даже красивая женщина рядом. И все же в этом схлопнувшемся до диаметра нескольких сотен метров искусственно благополучном мирке был существенный недостаток. Он его совершенно не понимал - причем буквально, ни слова, написанного или произнесенного. Чертов англо-говорящий мир, к которому сам Штефан по собственной вине не принадлежал. Никогда еще этот недюжинного роста мужчина не думал, что придется жалеть о том, что в школе должного внимания изучению иностранных языков он никогда не уделял. Вуаля. Момент настал: Штефан принимал поздравления. Весь словарный запас немца состоял из нескольких слов, из которых хочешь — не хочешь, а целую фразу слепить было ну никак нельзя. Одну-единственную фразу со значением! Нет, только все эти бесполезные «сеньк ю», «плиз» и «хау ду ю ду». Одно только местоимение «зыс» все же несколько облегчало жизнь: Штефан пользовался им в придорожных кафешках, где они с Фрэнки останавливались регулярно. Он произносил его, тыкал пальцем в меню (и хорошо, если оно было с картинками, в противном случае это была самая настоящая лотерея каждый раз) и таким образом делал заказ. Правда, был еще вариант дождаться заказа Фрэнки и, окинув оценивающим взглядом то, что находилось на ее тарелке, сделать вывод — мне то же самое или что-то другое. В любом случае, это была зависимость — зависимость от посторонних людей и обстоятельств, а хуже осознания зависимости для Штефана не было ничего. А тут еще вся эта чехарда с наручниками и радио-маячками. Ад. Ад на Земле — и личный неконтролируемый ад для Штефана. Более того, лингвистическая немота и глухота и снова — зависимость и беспомощность усугубляли ситуацию. Раздражало все. Раздражала везучая красивая Фрэнки, которая сидела напротив и всегда имела возможность перекинуться парой слов с любым человеком, с которым они встречались: заправщик, официантка, администратор мотеля, случайный прохожий — да абсолютно кто угодно. Зависть Штефан не любил и считал низменным проявлением несостоятельности завидующего, однако не завидовать тоже не мог. Он чувствовал себя вдвойне бесполезным и беспомощным: как выброшенная на берег рыба он только хватал губами пропитанный неизвестными звуками воздух и молча наблюдал за течением чужих непонятных разговоров. Хотелось общаться — расслабленно, запросто. Информационный вакуум начал давить почти сразу же — ему было совершенно нечем заняться, газеты и книги были бесполезны, а спасительный телевизор был доступен только визуально — и это уже было каким-никаким, но выходом. Не выпуская сигарету изо рта, Штефан мог часами пялиться в ночные, дневные и утренние новости, щелкая переключателем, следя за картинками и снова не понимая ни слова. Выходить из номера он старался только по крайней необходимости — в чем смысл, если ты не понимаешь никого и ничего? Немного позже, впрочем, он поймет глупость собственного поведения. Да, им с Фрэнки запретили обучать друг друга. Но есть еще окружающие люди, магазины с разговорниками и куча разных вещей, о которых сказано ничего не было. Коммуникация с Фрэнки, состоящая из взглядов и жестов, была настолько условной, что утолить социальный голод просто не могла. Девушка, то и дело ловившая на себе пристальный взгляд Штефана, не подозревала об истинной причине его подавленности и наивно принимала все за личную неприязнь относительно себя. Что еще больше сокращало их «разговоры» до абсолютно необходимого минимума. Фрэнки опасалась к нему подходить, а Штефан… Штефан агонизировал.