Runaways

Представим на секунду, что героям вдруг предложили дать интервью и ответить на один вопрос. Отдельно, не видя и не слыша друг друга.

Штефан: - Как вы относитесь к Фрэнки? – женщина на стуле напротив замирает, казалось, даже задерживает дыхание, а ручка в ее пальцах прекращает вращение. Штефан молчит, оглушенный. Сказать особо нечего, потому что как можно уместить столько всего в нескольких словах? Мерцающий в каштановых волосах угасающий свет. Крупицы пыли, мечущиеся в солнечном луче, проникающем через неплотно прикрытые шторы. Размеренный стук сердца спящего рядом человека и спокойное, едва слышное дыхание, которое он ощущает на своей коже. Он кашляет, прочищая горло. Потом зачем-то берет из стакана салфетку, крутит ее в руках, затем снова кидает взгляд на репортера. Женщина все еще ждет, она не исчезла, не испарилась и не стекла с сиденья, превратившись вдруг в жидкость. Она ждет. - Ну.., - начинает было Штефан, - ну.. мы – партнеры, - тут он замолкает, а потом зачем-то мямлит вслед, - наверное. И зачем он только добавил это глупое «наверное»? Репортер встрепенулась, ухватившись за инородное в общем контексте словечко. Наклоняется ближе над столешницей и, прищурившись, уточняет: - В романтическом плане, да? - Что? – Штефан слишком неумело притворяется, что не понял вопроса. И, разумеется, это не проходит незамеченным. Девушка терпеливо перефразирует вопрос: - У вас с ней отношения? – Штефан ерзает на сиденье, пытается поймать взгляд проходящей мимо официантки, словно ища у ней защиты. Тщетно. Затем начинает неумело обороняться: - Что вы понимаете под «отношениями»? – репортер вновь откидывается на спинку стула и, неприятно осклабившись, парирует: - А что же понимаете под ними вы? Она нужна ему. Как спасательный круг. Как пространство, где можно вновь набрать в легкие воздуха. Наверное, в ней он каким-то образом находит силы продолжать – каждый день, каждый божий день, как только открывает глаза и первое, что видит – ее. - Мы не встречаемся, если вы об этом, - сухо произносит Штефан, желая дать понять, что тема себя исчерпала. Внутри он просто восхищен собой, он ликует: когда же он научился так манипулировать смыслом, так жонглировать словами? - Да уж, у вас просто нет необходимости встречаться, разве нет? – репортер с едкой ухмылкой черкает что-то в блокноте, - вы ведь практически не расстаетесь. - Ну вот, видите, вы про нас знаете больше нас самих, - с почти осязаемым облегчением подхватывает он, а затем замолкает, натолкнувшись на вдруг помрачневший взгляд девушки напротив. - Очень жаль, если это так. Штефан сдается. Ему нужно дать ей хоть что-то, хоть что-то, относительно похожее на правду. Что-то, во что он сам сможет поверить. - Я думаю, я могу назвать ее другом. Да. Мы – друзья.

***

Фрэнки: - Так как же вы относитесь к нему? Вместо ответа девушка подносит к губам чашку, делает большой глоток. Все же это даст ей возможность подумать, потянуть время. Может, ей вообще не придется отвечать на скользкий вопрос. Вопрос, на который она, в общем-то и себе отвечать не хочет. Фрэнки упорно, старательно старается не замечать. Не заострять внимание. Не зацикливаться – это все усложняет их и так сложную жизнь. Или простую? Знай выполняй задания, не думая о завтра. Живи сегодняшним днем, бери от жизни все! Нет, описание жизни должно звучать сложнее рекламных лозунгов. Да, она определенно старается не замечать иногда странно долгих пауз, задержавшихся взглядов, моментов, когда не сказано больше, чем сказано. Нервозности, с которой они оба порой отдергивают руки, невзначай соприкоснувшись на людях. Наконец, она находит правильные слова: - Ну, по-разному отношусь. Все мы – люди, - с очаровательной улыбкой произносит она. Кажется, журналист не выглядит удовлетворенным. Он иронически приподнимает бровь и цедит: - Вы же поняли о чем я? – и Фрэнки понимает, что у нее на лице написано «да, прекрасно поняла, но отвечать совершенно не желаю». Она отрицает – даже внутри себя, наедине с собой, она не хочет быть честной. Привязаться к кому-то из нынешнего ее кошмарного мира означает признать: «это происходит со мной», впустить в себя ужас, ежедневный страх, терзающий ее. - Нет, признаться, совершенно не понимаю, - подперев щеку, она делает еще один глоток. - Невозможно не сблизиться, проводя столько времени рядом, разве нет? – мужчина делает второй заход, а Фрэнки снова тянется за меню, пытаясь спрятаться за тонким листом расцвеченного картона. И каждый раз, каждый божий раз, стоя под душем, смывая со своей кожи его запах, она точно знает – все происходит по доброй воле. Не потому, что у нее нет выхода, не потому, что он ее заставил, нет. Она сама хотела этого. Он нужен ей, как воздух посреди всего хаоса, в который превратилась ее до противного гладкая, размеренная прежде жизнь. - Вот нам это как раз удалось. Ничего лишнего, ничего личного, знаете ли. Хорошие рабочие отношения – продуктивные и стабильные, - она даже вспоминает слова из прошлой офисной жизни. Какие замечательные, основательные и ничего толком не значащие слова. Лицо у журналиста ощутимо скучнеет, но он был бы не он, если бы не использовал последний шанс: - Прямо-таки ничего личного? – Фрэнки становится его просто жаль. Нужно подкинуть хоть что-то, нужно сдать пешку, чтобы выиграть игру. - Ну, хорошо. У нас хорошие отношения. Вы знаете, я даже могла бы сказать: мы – друзья.