Runaways

Сон все не шел. Штефан уже битый час лежал в постели и рассматривал темный потолок номера, провожая взглядом редкие полосы света от фар проезжающих мимо машин. Фрэнки ушла еще днем, выцветшие часы на стене мерно отсчитывали время – уже за полночь, а ее все не было. Может, у нее снова был клиент? Может, она просто решила прогуляться? Может, она просто ушла? Может?.. Штефан давно предпочитал не задумываться, не задавать себе лишних вопросов. Все просто так, как есть. Тонкокостная, со светлой, почти молочного цвета кожей, боящейся загара. С темными выразительными бровями. С маленьким шрамом чуть ниже тазовой косточки. Невысокая, легкая, как птица. Весь день сегодня Штефан откровенно скучал: разбирал и чистил оружие. Затем, выпив, наверное, уже десятую чашку кофе, снова разбирал и снова чистил. Напрасно он думал, что механические, так хорошо знакомые действия вытеснят из его головы все мысли, что роились там, мешали спать ночами. Выходило как раз наоборот: руки повторяли хорошо заученные движения, а разум блуждал где-то далеко, там, куда он как раз не хотел заходить. Обратила ли она на него внимание, живи они обычной жизнью? Столкнись они на мрачных улицах Берлина или в солнечной Калифорнии? Лучше, пожалуй, Берлин. Он хотел бы увидеть, как контрастно ложится редкий для его города снег на ее темные волосы. Они бы встретились в кафе. Или в парке. Или просто нечаянно столкнулись на улице. Зацепились бы они взглядом? Заговорили бы? Парень прикрыл глаза, твердо намереваясь заставить себя заснуть. Он мог бы сколько угодно пытаться себя обманывать, строить какие-то иллюзии, правда была одна: Фрэнки пользовалась им тогда, когда ей это было нужно. Секса ей вполне хватало и так – учитывая род ее заданий, учитывая частоту их повторений. Он бы мог подумать, что она давно должна начать испытывать физическое отвращение к процессу, но нет. Она как-то вскрикнула от боли, когда он дотронулся до нее в темноте. Штефан хорошо помнит волну животной ярости в себе, когда при тусклом свете ночника увидел на ее руках синяки. На ее тонких, почти фарфоровых запястьях темнели свежие, набухающие полукружья чужих рук. Сильных, не умеющих или не желавших соизмерять силу. Он не сразу понимает, что судорожно сжимает простынь, что сердце бьется быстрее и причина тому – злость. Он для нее – просто костыли. Способ почувствовать себя обычной. Нормальной. Он хорошо знает, как тяжело ей дается «охота». Они оба давно усвоили: после охоты есть два способа вернуться в мир обычных людей, отмыться, отскрести с себя налипшую грязь – изолироваться и промолчаться. Или… Штефан сглотнул. Они всегда занимаются сексом, когда она возвращается после клиента. Мысль о том, что буквально пару часов назад на его месте был другой мужчина, злит его и странно возбуждает одновременно. Это – нездорОво, это неправильно. Но он должен, он обязан стереть все отпечатки чужих рук и губ с ее тела, он просто должен. Они всегда занимаются сексом, когда ночью возвращается он. Мысль о том, что пару часов назад он убил человека, пугает ее. Они давно научились забываться друг в друге на час-другой. Научились возвращать друг друга из своей неправильной кукольной реальности в реальность настоящую – словно общая телесность помогает понять, где находятся границы их собственных тел, границы их сознания. Штефан стряхивает с себя непрошенные воспоминания, пытается сосредоточиться на другом – безобидном. Он хочет вспомнить, как ощущается зимой снег, падающий на поднятое к небу лицо. Как крошечные льдинки тают, растекаясь по теплой коже. Как кожа отзывается едва различимой болью. Как красив был бы снег, падающий на ее волосы. Дверь неслышно открывается, в проеме стоит Фрэнки. Темный силуэт на фоне уличного света не двигается, и Штефан, привстав на постели, знает, что нужно делать дальше. На долю секунды он готов поклясться, что в свете фонаря он видел сыплющий с темного неба снег.