Волк и волчонок (Ch.2)

      Дитон заходит туда каждые несколько часов. Но. Картина не меняется.       Застывшее пространство. Застывшее время. Застывшая концентрация всего того, что лучше бы никогда не происходило.       - Стайлз… - тихо позвал друид.       Волчонок, сидящий под тяжеленной металлической дверью, не ответил. Он просто чуть заметно повел головой. В полутьме было крайне сложно определить его состояние. Увидеть бледную кожу под безразмерной рубашкой. Понять, насколько сильно заострились скулы за все это время. Насколько большие и темные круги под глазами. А сами глаза… Лучше Алану этого не видеть…       Сколько он уже здесь? Сутки? Двое? Неделю? А кажется, что уже эпохи прошли с того момента, как эта дверь закрылась с металлическим лязгом. Стайлз запомнит этот звук на всю оставшуюся жизнь. Уже запомнил. Навсегда. Неважно, сколько лет, десятилетий или веков. Он всегда будет помнить. Он сам закрыл эту дверь. Он сам ее закрыл…       Док поставил очередной стакан возле Стилински, забрав предыдущий. Он не скажет о том, что переживает за юношу. Он не скажет ему о том, что Скотт приходит каждый день. Дважды. Что Дерек развязал драку с Крисом, и получил восемь пуль.       Потому что, это бесполезно. Стайлз не уйдет. Он будет продолжать сидеть здесь. На ледяном бетонном полу. Под ледяной стальной дверью. Слушая вой и крики, которые доносились из-за нее. Дитон не мог ЭТОГО слышать. Никто не мог ЭТО услышать. Только Стайлз. Этот отчаянный зов больно впивался метровыми свёрлами в самое сердце. Наносил удар за ударом. Оставляя не душу, а кусок кровавого месива.       ЕГО ВОЛК. Его грозный серый волк. Звал на помощь. Звал его. Просил. Умолял остановить ЭТО. Выл. Скулил. Рычал. Его волк… Его волк…       Не вслух. До слуха доносились только скрип метала и камня под когтями. Треск раз за разом трансформирующихся когтей. Глухие вдохи и выдохи. Неровный бой сердца, который временами отбивал нереальное количество в секунду. И тогда – крик прорезал мысли. Выбивал кривым лезвием узоры внутри волчонка. Стайлз уже давно с ним намертво связан. ЕГО голос звенит в мыслях Стайлза. Он слышит каждую эмоцию. Каждую толику боли, страдания, надежды, мольбы, отчаяния, ненависти. ВСЕ. Стайлз чувствует ВСЕ. Чем ближе к волку – тем четче и ясней.       Но, Стайлз ни черта не мог сделать. Стайлз ничем не мог помочь. Стайлз мог только тихо сходить с ума. Тихо проклинать тот день, когда Пустынная волчица вообще родилась на свет.       Ведь Питер начал вспоминать.       Он увидел ЕЕ. Он понял, что знает ее. Что знал когда-то. Что она – часть того незавершенного пазла, в котором не хватает нескольких кусочков. Она его узнала. Она в него стреляла. Она его почти убила.       Стайлз не мог ВООБЩЕ ничего сделать. Ни тогда. Ни после, когда Питер очнулся.       Его память начала возвращаться. Короткими вспышками. Короткими мгновениями. Которые сопровождались нечеловеческой болью. Его голова раскалывалась на части, пытаясь впихнуть эти куски обратно во временные отрезки. Разложить по полкам. Талия знала, что делала. Она намертво блокировала их. Проблема только в том, что оживлять мертвое – адски больно. Оборотень непроизвольно трансформировался туда и обратно, теряя контроль.       Питер ненавидел это больше всего на свете. Слабость. Потерю контроля. Боль. Беспомощность. Он звал Стайлза. Он просил его о помощи. Всего одно слово – и это закончится. Ведь слово Рожденного – ЗАКОН. Все тут же прекратится.       Вот только Стайлз не мог этого сделать. У него были сотни причин это остановить. И ОДНА – перечеркивающая их все.       Пусть и долгое время Питер этого уже не хочет. Пусть он насмешливо отбривает любые попытки заговорить о Малии. Пускай даже злость на сестру постепенно исчезла, оставляя тяжелый осадок. Пускай. Пускай, Питер не поймет, почему Стайлз это делает.       Говорят, что нельзя понять, что чувствует другой. В их случае этот закон летит псу под хвост. Стайлз принял это как данность. Именно поэтому он сейчас сидит здесь. Прогоняя через себя все. Вместо того, чтобы уйти как можно дальше. Туда, где он не услышит этого зова. Где его не достанет этот раздирающий крик. Стайлза трясло и рвало на куски от желания открыть дверь. Дотронуться до волка. Заключить его в объятия. Но. Если Стайлз откроет эту дверь – он сломается. Даст волку то, что тот хочет. И потеряет то, что когда-то с таким трудом собрал из осколков.       Может, Питер не поймет. Может, он проклянет Стилински. Может, он уйдет. А может – никогда не вернется. Никто не может знать, каким очнется Питер.       Поэтому Стайлз здесь. ЭТО – его ПЛАТА. Плата за принятое когда-то решение. Он никогда об этом не пожалеет. Он закроет этот счет. Он должен это сделать. Иначе, его слово ни черта не стоит. Иначе… ***       Дитон почувствовал, что воздух стал легче. Он спустился в подвал, и увидел, что дверь приоткрыта.       Стайлз сидел на коленях возле оборотня. Едва ощутимо. Невесомо касаясь покрытой влагой кожи. Измученного лица. Они оба уже давно выглядели ни к черту.       - Закончилось. – прошептал он. Волк погрузился в глубокий спокойный сон.       Все закончилось. Здесь и сейчас. Может для волчицы. Может для волка. Может для волчонка. А может – для всех их одновременно. Только когда Питер откроет глаза – станет ясно. Чему же именно он позволил произойти. ***       - Ну и где этот засранец? – спросил как всегда издевательский голос. Правда, теперь в нем резко выделялась усталость. Дитон чуть не подпрыгнул на месте. Он не ожидал, что половина суток окажется достаточным для оборотня. Все-таки валялся он тут почти неделю… - Алан, не беси меня! Где Стайлз? – рыкнул он, надвигаясь на доктора. Тот только ухмыльнулся на это. Но, все-таки решил ответить:       - По-моему, ты лучше меня знаешь, где его искать. И да, для начала – тебе не помешает горячая ванна. Немного успокоиться. А также – выпить вот это. – он поставил стакан подозрительно-зеленого мутного варева. – Потом – вали наконец-то из моей клиники.       Он развернулся, и пошел прочь. Это же не его жизнь. И не ему решать, что с ней делать.