Филлер. Плен

      Уфф, ничего себе.       А это сложнее, чем он думал.       Каждый шаг отдаётся вспышкой в голове. Обито пытается абстрагироваться.       Есть ли возможность ждать? Он чувствует, что стоит ему сейчас позволить себе расслабиться, как он в этих ощущениях утонет и долго ещё не выберется.       Уже одно присутствие Рин рядом расслабляет.       Рин — это дом… Рин — это никак не бой.       Её касания… Её нежность… Её обеспокоенный взгляд…       Обито никогда не ощущал себя таким нужным и таким значимым, как тогда, когда Рин боролась за его тело.       Это чувство наполняет его до краёв и выталкивает из головы боль. До следующего шага.       Она плачет, целуя крошечными твёрдыми губками плечо больной руки, как будто утешает и хвалит за терпение. Обито прижимает её к себе сильнее, и боль от этого растёт.       Его не оскорбляет то, что она его жалеет. Рин — чистая, светлая, и чувства её тоже чистые. Пусть делает с ним, что хочет, пусть жалеет. Пусть только будет к нему добра.       Он не скажет ей пока, что правую руку уже не восстановить. Что его собственной чакры на такие повреждения не хватит, а вырастить клон Зецу без Гедо Мазо долго и трудно. Отдельно же, только руку — и вовсе невозможно. Стряпать клонов его в лабораторию точно не пустят. Какаши тоже имеет предел влияния. Он и так ему во многом потакает. Ничего, Обито справится. Не так уж и сильно пострадает его тайдзюцу без одной кисти. И печати для техник стихии огня и для некоторых других он давно уже умеет складывать одной рукой. Обито морщится, представив, как будет ругаться Рин.       Он как будто до сих пор чувствует её оглушительно нежное прикосновение к правой, несуществующей ладони.       Рин смыкает горячие пальцы на предплечье этой руки. Обито закрывает глаз. Голова уже почти не болит. Только в правой глазнице немного режет, напоминая о том, что он остался без неуязвимости и кое-чего ещё…       Обито не сомневается, что справится и без них.       — Рин?       Она поднимает на него полные слёз глаза.       — Ты же ведь меня слушала, да?       Она кивает, размеренно и старательно, как ребёнок, которому доверили очень важную работу.       — Давай попробуем.       Рин пристально смотрит на него, складывает печати и скрывается в мутном облаке. Через пару секунд Обито уже видит себя. Грязный, весь перепачканный засохшей кровью и испещрённый белыми неровными рубцами от недавних ран. Одна рука, светлая, обрублена выше запястья, вторая тщательно перемотана, и сверху аккуратный узелок, как вишенка на торте. Мятые, слипшиеся волосы. Шрамы на щеке. Кровь под закрытым веком. Он неосознанно касается лица и тут же отдёргивает руку.       Вот таким она его видит.       Что-то ему подсказывает, что Рин очень непросто было повторить его образ с такой точностью. И дело тут совсем не в сложности техники.       Когда она снимает хенге, то стоит на месте и смотрит в сторону, отчаянно душа в себе всхлипы. Отдельные слезинки нет-нет да скатываются на фиолетовые островки. Обито кидается к ней, и дыхание таки сбивается от ощущения, что он ступает по раскалённым углям.       — Всё в порядке. Я знаю, что это нужно, — говорит она решительно, по-прежнему избегая смотреть на него.       — Может… останешься совсем?       Рин резко поворачивается и смотрит на него как на идиота.       — Ещё чего.       — Ты уверена, что тебе хватит этого времени, чтобы восстановить чакру до нужного объёма?       — Да. Более чем, — уверенно машет головой Рин. — Ты… правда вернёшься?       — Рин, — улыбается Обито и снова прижимает её к себе. — Я грязный, не целуй меня, — добавляет он весело, когда вдруг чувствует, что возле соска щекотно — там как раз, как он только что видел, проходит крупный шрам.       Обито спокойно.       Он создаёт двух теневых клонов и оставляет одного с Рин, перенеся их обоих в безопасное место, на восток Страны Огня.       Пока она восстанавливает там чакру, она в безопасности.       Рин не хочет прощаться. Отворачивается и говорит ему, чтобы он просто вернулся.       Обито отпускает её с лёгким сердцем. Чем дальше она оттуда, тем лучше.       Со вторым своим клоном он переносится в камеру. Наручники всё ещё валяются в углу, он быстро считывает шаринганом кандзи и едва успевает повторить и их, и браслеты на своих руках с помощью хенге, а оригиналы сплавить в измерение Камуи. Клон же принимает облик Рин.       Рин согласилась на это только при условии, что в наручниках останется клон. Это означает, что если его вдруг снова начнут пытать… то он просто развеется.       Однако Обито знает, что, если клон развеется, то миссии конец. А потому принимает решение остаться здесь сам. Вероятность пыток велика. Так пусть пытают оригинал, это предоставит много времени, отвлечёт внимание и даст клону под маской Рин возможность подобраться к Цучикаге и прикончить того раньше, чем они что-либо сообразят, а самому уйти в Камуи.       Было ещё одно условие, под которым Рин одобрила этот план: как только она накопит чакру на относительно длительное хенге (через полчаса), клон Обито, что останется в наручниках, подменит себя ей с помощью печати каварими, которую он на неё уже заранее поставил. Рин считала эту роль самой опасной. Обито же заявил, что медику опаснее, так как того сразу прикончат, стоит ему только завершить лечение Каге. На том и порешили.       И тем не менее Обито с самого начала знает, что не потащит больше сюда Рин ни при каких обстоятельствах.       Ему не нужно видеть её, чтобы сделать хенге. Он знает её наизусть. Он бы повторил её до родинки, даже не имея возможности когда-либо заучить её кожу шаринганом.       Их побег, безусловно, был замечен. И, конечно, они знают техники Обито. Все знают.       Почти сразу, как только он и его клон в хенге Рин оказываются в камере, дверь открывается.       Тот тип, что с особым сладострастием вонзал в него недавно нож, без лишних слов подходит и бьёт его в лицо с шипением:        — Ты что творишь, насекомое? Меня из-за тебя прикончат!       Тип снова размахивается и… с хлопком упирается кулаком в ладонь Обито. В следующую секунду рука тошнотворно хрустит под его ошалелый вскрик. Тип отскакивает назад к стене, придерживая конечность. Обито делает два шага к нему и сгоряча укладывает его на пол одним ударом, от которого челюсть любителя пыток превращается в кровавую кашу.       Обито морщится и трёт поверх повязки. Во-первых, надо бы действительно поберечь руку, а во-вторых, он ведь собирался допросить этого хмыря под гендзюцу… Ладно, разберёмся.       В камеру заглядывает ещё один, его лысая голова плавно переходит в плечи, шеей тут что-то назвать язык не поворачивается.       А вот и кандидат на представление. Обито смутно вспоминает, что этот тип, кажется, — тот, кто нагревал до красноты нечто похожее на занбато и кто управлялся с ведром белого порошка… Из памяти всплывают застывшие в ужасе глаза Рин, после того как она увидела последствия его игр.       Лысый успевает сделать лишь шаг и оказывается в иллюзии.       Он раскалывается и описывает местонахождение Каге неожиданно легко, после первого же скудного, прямо щадящего душа из кипятка. Обито даже злится.       Слабак.       Он выбрасывает его из гендзюцу, покрытого красными пятнами и скулящего что-то неразборчивое, и бьёт ногой по лицу, чтобы пока затих. Преодолевая отвращение, Обито тщательно запоминает шаринганом образ первого, с развороченной челюстью, делает хенге и выбирается в коридор. Клон скользит за ним, отлично играя роль Рин. Обито неожиданно испытывает подобие чувства гордости.       Его копия даже догадалась вместе с хенге состряпать себе наручники, без которых Рин из камеры бы наверняка не выпустили и про которые сам Обито, честно говоря, совершенно забыл.       Тут чрезвычайно светло, и глаз после темноты болит. Очень скоро они в коридоре встречают ещё одного шиноби. Тот, едва мазнув взглядом по Обито, с надменным видом шагает дальше. Выше должностью, значит.       Обито почти открывает рот, но потом передумывает и продолжает вести мнимую пленницу по коридору, для вида периодически грубовато подталкивая её в спину. Клон в эти моменты вздрагивает и семенит чуть быстрее. Обито приходится себе постоянно напоминать, что это не Рин, чтобы… не расслабляться.       Наконец им пересекает дорогу шиноби в жилете, передвигающийся торопливо и отрывисто, а при виде Обито почтительно опустивший глаза со словами:       — Масанори-сан.       — Стой.       Тот резко замирает и испуганно хлопает глазами.       — Ты ведь знаешь, где сейчас Цучикаге-сама?       Шиноби приоткрывает рот и спустя пару секунд кивает.       — Доложи, что пленники нашлись, и проводи её к начальству, — Обито толкает псевдо-Рин как можно пренебрежительнее, так, что она влетает прямо в руки растерянного юнца. — А я должен вернуться ко второму. И ты, — обращается он к своему клону, — не смей юлить. Чем быстрее справишься с лечением господина Цучикаге, тем раньше я закончу развлекаться с твоим другом. Так что в твоих же интересах, чтобы мне поскорее доложили о том, что ты выполнила всё, что нужно. Может, он ещё даже будет жив, — разошёлся Обито.       Клон подхватывает его игру: Рин жалобно оглядывается на него и кивает. Проклятье! Ну слезу-то можно было не пускать! Что же он сам с собой-то так жесток?       — Будет сделано, Масанори-сан! — с жаром отвечает шиноби и поспешно уводит Рин в ту сторону, откуда только что шёл сам.       Обито любопытно посмотреть на Каге и его пристанище, но он решает подождать доставки ему впечатлений клоном, когда тот развеется.       Лучше контролировать обстановку и здесь тоже, прикрывать тылы на случай проверки.       Он возвращается в камеру и обнаруживает, что тот, что с вывернутой челюстью, который как раз и зовётся Масанори, зашевелился. «Ну тогда вот тебе и не повезло», — думает Обито мстительно и применяет к нему хенге самого себя. Затем он закатывает штанину и снимает предусмотрительно прикреплённый им к ноге ещё в Камуи свиток. Обито уже давно привык делать призыв только левой рукой — единственной, способной кровоточить. Хлопок ладонью с прокушенным пальцем по центру печати — и он получает цепь. Вопреки распространённому мнению, очень удобное оружие. Масанори в два счёта оказывается ей перемотанным так, что ему не двинуться. После придирчивого осмотра становится ясно, что и тогда, и сейчас, применяя хенге, Обито забыл про правую руку: надо её сделать нормальной, а то у возможных проверяющих могут возникнуть лишние вопросы. Чакры на такое хенге, наведённое на другого человека, тратится гораздо больше, и разбрасываться ей сейчас нельзя: Обито и так уже пришлось разделить её поровну между оригиналом и двумя клонами. Но больше тут никаких неприятностей не предвидится, так что он разрешает себе пока поиграть с пленником. Второго, лысого, что всё продолжает валяться без сознания, Обито, точно рассчитав силу, прикладывает головой об пол, чтобы тот не очнулся как можно дольше. Подумав, он всё же сворачивает ему шею и отправляет труп в Камуи.       — А давно ты на этой должности? — со злым весельем спрашивает Обито, устраиваясь напротив уже очухавшегося Масанори.       Собственный чёрный глаз смотрит на него яростно. Пленник молчит.       — Прости, забыл. К сожалению, я не владею медицинскими дзюцу. Ничем не могу помочь. Так что кивай или мотай башкой, идёт?       Тот как-то утробно рычит. Ну, как скажешь.       — Я думаю, вот как. Твои родители рано умерли. Но ты был не очень расстроен. Скорее всего, отец тебя избивал. Или мать избивал. А потом она приходила к тебе и вы вместе сидели, дрожа от страха. Мать крепко прижимала тебя к груди — пышной, скорее всего, так что ты запомнил. Дети в раннем возрасте всегда испытывают влечение к родителю противоположного пола. И тебе нравилось, что она приходит к тебе, избитая, словно ищет у тебя защиты, словно ты можешь её защитить. И ласкает, и говорит, что ты — единственное её счастье, единственное, что ей дорого. Неокрепший мозг быстро образует между событиями связь и делает очевидный вывод: человек ярче всего любит, когда он слаб. Нужно поставить его в такое положение, когда он вынужден будет искать защиты. Желательно — у тебя. Знаешь, многие неудачливые кавалеры организуют покушение на возлюбленную, чтобы её потом триумфально спасти? Так вот, ты из таких. Но это ещё не всё. Ты сын своего отца. Ты вырос на примере, где мужчина издевается над своей женщиной, а та всё равно его не бросает. Любит? Наверняка. Боится? Безусловно. Ведь страх высвобождает любовь, помнишь? И гены, гены, Масанори-чан. Ты властный. И ты любишь дешёвую власть. Единственный способ её добиться, который ты знаешь, — унижать других. Так ты заставляешь себе подчиняться. А сколько эмоций ты получаешь от тех, над кем издеваешься! Какая отдача, правда? Особенно если удаётся такого добиться от шиноби. Шиноби выносливы. Но даже самые сильные в итоге ломаются. А если не ломаются — тебя это очень злит. Тебе во чтобы то ни стало надо доказать, что ты всё-таки имеешь над ними прямую власть: ведь в твоих руках их тела, их жизни. И тогда ты не можешь остановиться, будто падает планка. Гнев застилает разум. Сколько раз ты убивал во время допроса? Но начальство тебе прощает. Потому что такого специалиста по пыткам днём с огнём не сыскать, да, Масанори?       Обито видит, как на мгновение в чёртовом зрачке мелькает… гордость. Проклятие, что за ничтожество.       — А знаешь, что я ещё слышал? Что те, кто любят подчинять, любят и подчиняться. Они тайно мечтают найти того, кто смог бы их укротить. Понимаешь, о чём я? — Обито подмигивает и с удовольствием отмечает проблеск страха на лице собеседника. Ему самому каким-то чудом легко удаётся абстрагироваться от собственной внешности. — Не стесняйся, Масанори, все свои. Признайся, хочется же, а? Давай попробуем? — тот сначала неверяще смотрит на Обито, а затем отрывисто, как машина, качает головой. — Только ты прости мне мою неизобретательность. Всё-таки мне до тебя ещё далеко. Ну ты ведь меня научишь? Твои реакции подскажут мне, как надо. Чем громче кричишь — тем лучше, так ведь?       У того в лице уже вовсю плещется паника. «И этот слабак», — презрительно думает Обито и ловит в ловушку его взгляд.       Когда кунай застывает в миллиметре от глазного яблока, тот уже едва жив от ужаса, из глотки вырывается уже не рычание, а писк. Обито снимает гендзюцу и, не приближаясь, внимательно рассматривает перекошенное бледное потное лицо. Своё и не своё одновременно. Интересно, было ли у него когда-нибудь такое выражение? Ему хочется надеяться, что нет. Даже тогда, много лет назад…       В коридоре возникает какой-то шум, слышен топот множества ног, слов не разобрать. Обито направляется к двери, прихрамывая, — и вдруг в голову бьют воспоминания исчезнувшего клона, что разом заставляет его присесть, чтобы не потерять равновесие. ____________