Проект "Идеальный любовник"

Киносаки-онсэн. Час двадцать на самолете из Токио до Тоттори, затем два часа по живописной дороге вдоль моря. Маленький кусочек рая на земле, готовый летом и зимой дарить безмятежный отдых уставшим от праведных трудов гостям бесчисленных рёканов. Узенькие романтичные улочки, развесистые деревья и желтые вечерние фонари вдоль набережной реки Отани, всевозможные местные достопримечательности, бани и рестораны — можете себе представить, как я на самом деле был рад тому, что мы смогли вырваться на горячие источники на целую неделю прямо в разгар напряженной работы?! Я так разволновался в ожидании полета, что не смог уснуть, и, хотя завел себе будильник на шесть утра, сейчас валяюсь на постели, не сомкнув глаз, и мысленно перебираю, все ли я уложил в чемодан. От «Маиничи Ниппон» в Киносаки будут четверо: я, Ичимару, Маэда и, конечно же, сам Ватанабэ. Маэда-сан вместе с режиссером и съемочной группой улетел заранее, еще в прошлую пятницу — за выходные они должны были изучить окрестности, а также принять и разместить три FX200, отправленных из «Best Motors», костюмы, реквизит и прочее необходимое оборудование. Сегодня он встретит нас с самолета и отвезет на место. Парень, выбранный на роль водителя, тоже уже там; Сакураи Рин прилетит завтра — у нее плотный график, но нам чудом удалось в него вклиниться и получить ее согласие на участие в съемках. Я, впрочем, догадываюсь, что это за «чудо» такое было, но задумываться не хочу, иначе умру от зависти. Мне такое количество денег, наверное, за всю жизнь не заработать. Все это так ново и необычно для меня. За время работы в «Маиничи» меня еще никогда не отправляли в командировку (нет, вру, был один раз в Йокогаме, но это не в счет — за один день туда-обратно), поэтому, хоть и знаю, что еду не развлекаться, а работать в поте лица, не могу избавиться от чувства, что меня ждет приключение. Надеюсь, что за неделю успею искупаться в онсэне хотя бы пару раз — я ведь говорил, что обожаю купальни? Будем жить в старинном рёкане, спать на футонах, ходить босиком по деревянным полам, покрытым тростниковыми татами; я так давно никуда не ездил, с тех пор как закончил университет, что возможность сменить обстановку и покинуть суматошные улицы столицы не упустил бы ни за что на свете. А самое главное — мы едем туда с Акирой; и это в корне меняет дело. В последнее время у нас наконец-то наладилось в постели. Я почти избавился от своей дурацкой привычки кончать не вовремя и не к месту благодаря стараниям Акиры, зато теперь не имею права этого делать, пока не получу его разрешения. Акира-сама заявил, что мое тело — его собственность и он запрещает мне самоудовлетворяться в его отсутствие; дважды я не удержался и нарушил его запрет, но он быстро догадался и устроил мне наказание. Один раз хорошенько отшлепал рукой в кожаной перчатке, так, что я не мог сидеть почти сутки; а второй — оттолкнул меня и холодно велел одеваться и уезжать: стоит ли говорить, как я перетрясся от страха, как ползал у него в ногах, обнимая и целуя его колени и умоляя простить меня?! После того случая я стал просто шелковый. Когда мы оставались наедине, я уже безропотно позволял Акире все: теперь наши ласки начинались еще в машине, по дороге с работы, на парковке перетекая в откровенное блуждание рук под одеждой; и я еле-еле мог дождаться, когда же мы перешагнем порог квартиры, чтобы, наконец, он позволил мне обвиться вокруг него и издать разрывающий меня изнутри стон. Акира научил меня, как правильно готовиться к сексу и следить за собой, и даже подарил игрушку для использования по назначению: я тогда со стыда чуть не сгорел ясным пламенем, но принял подарок, хоть и предпочел его домой не уносить. О Ёшимуре я старался больше не думать. Затолкал мысли о нем в самый дальний угол и убедил себя в том, что после презентации в «Best Motors» я ничего не видел. Да, звучит глупо. Но если я хочу быть настоящим слугой, я должен быть предан Акире-саме, не допуская сомнений. Его действия не обсуждаются, его слово — закон. Не мое дело — значит, не мое дело. Господин волен поступать так, как считает нужным, а я… я всего лишь его вещь, и ничего кроме этого.

***

Приключение началось еще с аэропорта, когда Ватанабэ без лишних размышлений направился прямо к стойке регистрации бизнес-класса. Рюичи, чуть было не вставший в очередь в эконом, с удивлением последовал за ним. — Мы летим бизнесом? — Конечно, Накамура-сан. «Best Motors» оплачивает перелет и проживание всем участникам съемок. Разве позволительно допустить пренебрежение к ответственным за проект лицам? Невыспавшийся Ичимару зевал, ежась и кутая шею в ядерно-желтый шарф. — А ты что, против, Накамура? Нам сказочно свезло. «Маиничи» никогда бы не раскошелилась на билеты в бизнес-класс, у нас же типа политика «без излишеств». Такахаши скорее удавился бы, чем пошел утрясать этот момент у Ямадзаши… Рюичи никогда не летал ничем иным, кроме эконома; поэтому, пройдя в салон и заняв свое место у окна «Боинга», он долго озирался по сторонам и крутился на сиденье, как собака, пытающаяся поудобнее улечься на коврике. Хиро разместили через несколько рядов; он сразу же сделал знак стюардессе, чтобы его не беспокоили, надел наушники, натянул на голову капюшон толстовки и задремал, приткнувшись головой в угол. Акира опустился рядом с Накамурой. — Не возражаете, если я пересяду к вам, Накамура-сан? Мое место впереди, но я решил, что не стоит терять времени, и по дороге мы можем обсудить предстоящие съемки. В плане комфортабельности здесь не очень, так как рейс местный: перегородок нет, и личных экранов тоже; но надеюсь, полтора часа не покажутся вам слишком долгими. Рюичи хотелось, чтобы эти полтора часа были вечными. Набрав высоту, самолет выровнялся и взял курс на северо-запад, неощутимо плывя над снежным полем облаков, залитых ослепительным солнечным светом. В десять утра в понедельник в Тоттори мало кому требовалось. Кроме сотрудников «Маиничи», в бизнес-классе было еще только двое мужчин в строгих костюмах: один деловито печатал в ноутбуке, второй, покашливая, читал газету. Бортпроводница принесла легкий завтрак и кофе и удалилась, занавесив проходы шторками. — Я созванивался с Маэдой-саном вчера. Они нашли отличное место на дороге у побережья и даже отсняли несколько моментов на пробу. Говорят, все выглядит как по заказу. Подходящий онсэн тоже подобрали, нам его покажут сразу после приезда. Первую сцену будем снимать завтра, когда прилетит Сакураи-сан, прямо в центре поселка, на набережной и мосту через реку… «Когда он только успевает всем этим заниматься? Пока я всю прошлую неделю ковырялся в режиссерском варианте сценария и переписывался с постановщиком, Акира нашел оптимальную кандидатуру на мужскую роль, договорился с менеджерами Ринчин, позаботился о перелете и размещении участников съемок в Киносаки, согласовал детали с Маэдой; помимо того, в то же время он продолжал выполнять свои обязанности секретаря в „Best Motors“, да и про меня не забывал…» Задумавшись, Накамура, не глядя, потянулся за кофе и чуть было не поперхнулся от крепкой горечи. — Прошу прощения! Я не хотел! Я случайно… Акира мягко улыбнулся, забрал чашку у него из рук и неторопливо сделал глоток, коснувшись губами того же места. — Будем считать это поцелуем, Накамура-сан… Накамура порозовел и отвернулся к иллюминатору. В Тоттори было прохладно и пасмурно; зябкий ветерок пробрался под одежду сразу, как только Рюичи шагнул на первую ступеньку трапа. Маэда ожидал их на выходе из крохотного аэропорта и, хмуро поздоровавшись, повел за собой к взятому напрокат микроавтобусу. Накамура невольно разглядывал его сбоку, везя за собой гремящий на неровностях чемодан. В его представлении Маэда-сан всегда был некой копией Фукудзавы: такой же строгий, критичный, да и внешне они были чем-то схожи — разве что Маэда был чуть похудее, повыше и носил очки в тонкой металлической оправе. Но сейчас, в неформальной обстановке, не затянутый в деловой костюм, а в дутой куртке и джинсах, он гораздо больше походил на обычного человека, чем на продюсера крупного токийского рекламного агентства, и Рюичи невольно проникся к нему симпатией. «У него такие мешки под глазами, и морщины на лбу — никогда не замечал. Да в принципе, я и не разглядывал его особо — наоборот, стремился плотно не общаться, чтобы они с Фукудзавой мне на уши не приседали. Интересно, они тут пили на выходных? Судя по виду Маэды-сана, пили не просыхая прямо с прилета… Ха, чего ж они наснимали?» Ичимару, видимо, успел отоспаться в самолете, так как сейчас его пробило на разговоры; он залез на переднее сиденье рядом с Маэдой, который сел за руль и завел мотор. Акира и Рюичи сели позади; Ватанабэ пропустил Накамуру к окну, а сам устроился на соседнем сиденье. — Как с погодой? — В начале декабря здесь достаточно тепло, но нам повезло. По прогнозу сегодня вечером и ночью снег, так что завтра должно быть идеально. Подгадали как нельзя кстати… Рюичи молча следил за пролетающими мимо малоэтажными однотипными домами. Автомобиль вскоре покинул Тоттори и выехал на шоссе, ведущее по направлению к Киносаки. С обеих сторон возвышались невысокие обрывистые горы, поросшие уже облетевшими, голыми деревьями и жухлой травой. Тусклое солнце то выглядывало, то пряталось за бледными тучками, сероватый пейзаж навевал неясные воспоминания. Монотонное гудение мотора и непринужденная болтовня Ичимару убаюкивали, и Накамура полуприкрыл веки, ловя приятное расслабление при мысли о том, что ехать им еще достаточно долго. Рукой он случайно коснулся руки Акиры и вздрогнул; но еще больше смутился, когда почувствовал, что тот не убрал руку, а напротив, положил ее сверху, переплетя его пальцы своими. Рюичи тайком скосил глаза, но Ватанабэ сидел ровно, смотря на дорогу через лобовое стекло прозрачно-холодным, спокойным взглядом; и ему вдруг стало так мирно и безмятежно на душе, что он снова повернулся к окну и по старой привычке погрузился в глубокую задумчивость, постепенно теряя контакт с реальностью, с которой его связывало теперь лишь тепло ладони Акиры.

***

В детстве, когда я еще жил на Хоккайдо, мы с родителями часто ездили на горячие источники Тояко. Озеро Тоя располагается всего в ста пятидесяти километрах от нашей деревни, но отец и мать предпочитали подойти к делу основательно; поэтому, выехав в субботу утром, мы проводили в Тояко ночь и возвращались домой к вечеру воскресенья. Останавливались мы всегда в одном и том же онсэне — его хозяин был хорошим приятелем моего отца и делал нам существенные скидки; даже комната в постоялом доме при источнике была одна и та же, словно пожизненно зарезервированная для нашей семьи. Я любил эти маленькие путешествия, потому что они привносили в мое существование какой-то элемент размеренности и стабильности. В такие дни отец будто забывал о том, что меня нужно поучать и воспитывать: он был в приподнятом расположении духа, шутил и смеялся; довольная мать переключалась с меня на отца и улыбалась ему. Я сидел на заднем сиденье «Тойоты», жадно вглядываясь в открывающуюся навстречу панораму моря и гор, и, хотя ездил по этому маршруту уже много раз, каждую поездку подмечал что-то новое. Родители обсуждали свои домашние дела, негромко играло радио; я одновременно был здесь, в машине, частью нашего маленького мира, и там, снаружи, частью мира огромного и непознанного, но эти чувства сливались в одно — приятное и комфортное осознание себя в отдельно взятую единицу времени; и выходя из легкого транса, когда машина поворачивала на извилистые улицы Тояко, я даже немного жалел о том, что дорога подходит к концу. Опершись спиной о каменный выступ, я полулежал в горячей воде и смотрел в небо, наблюдая за проплывавшими в вышине стайками облаков. В их очертаниях мне виделись места, о которых я читал в книгах: читал я тогда много, запоем и постоянно. Это уже потом, переехав в Токио, получив высшее образование и найдя работу по профилю, я перешел на мангу и телевизор по вечерам, потому что голова разрывалась от обилия информации; но когда я учился в школе, я был настоящим книжным червем и безудержным мечтателем, постоянно погруженным в фантазии. В онсэне иногда бывали пары с детьми, но мать тщетно пыталась нас познакомить: я был очень застенчив и предпочитал уединение общению, да и неудивительно — я жутко комплексовал по поводу своего лишнего веса и считал, что лучше быть одному, чем задразненным до смерти. Вечером мы шли в небольшой ресторан при рёкане, где отец частенько перегибал палку с возлиянием сакэ и дешевого горького «Асахи»; но я ничего против не имел, потому что в подпитии он бывал очень щедр и даже с некоторой навязчивостью пытался угощать нас с матерью блюдами из меню. Покушать вне дома я никогда не отказывался, тем более к концу дня успевал отменно проголодаться; и поэтому, пропуская нетрезвые разглагольствования мимо ушей, на скорую руку работал палочками. Засиживались мы порой допоздна, а потом нам с матерью приходилось тащить на себе пьяного, но довольного отца до нашей комнаты; но я и тут не жаловался — все равно это было лучше, чем его обычное занудство на тему моего воспитания и моего будущего, и уж точно — гораздо веселей. По утрам главу семейства стабильно настигало неотвратимое похмелье; и пока он стонал, валяясь на футоне под причитания суетящейся над ним матери, я, чувствуя себя лишним, брал загодя прихваченную из дома книгу и спускался несколькими кварталами вниз по улице, пока не выходил на широкую набережную, окаймлявшую Тояко вдоль озера. Здесь было прекрасно в любое время года: и летом, когда газоны пестрели яркими цветочными клумбами, а горы утопали в густых пушистых облаках; и осенью, когда крутые, покрытые дымкой склоны устилал ярко-оранжевый ковер пламенно полыхавшей листвы; и зимой, когда низкие кривые сосенки у берега клонились под порывами колючего северного ветра; и весной, когда пронзительно-синее небо отражалось в такой же синей, спокойной глади, и тихо постукивала о сваи старая лодка. Это были мои дни; и, устроившись в самом любимом месте — на краю далеко вдававшегося в воду пирса, я наслаждался своим одиночеством, читая и смотря вдаль, на остров Накадзима, таинственно возвышающийся в центре озера. Тогда мне не хотелось делить свои мечты ни с кем: я был всего лишь ребенком, предоставленным самому себе на краткий отрезок времени. Я хотел быть со всеми — но один; среди бурного веселья — но в молчании; хотел слияния — и вместе с тем оставаться собой. Эти противоречия не выветрились из меня за годы: я просто сумел запихнуть их как можно глубже, покрыть лоском вежливости, приветливости, угодливости — все ради того, чтобы подстроиться под окружавших меня людей, чтобы быть нужным хоть кому-то, неважно для чего. Потому что, сколько я ни пытался забыть, но внутри меня все еще жил этот маленький мальчик, швырявший мелкие камушки с лодочного причала; жил и хотел одного — любви не «за», не «вопреки», а «безусловно».

***

Притормозив по дороге пару раз и дав новоприбывшим полюбоваться на раскинувшийся под поросшим соснами отвесным обрывом морской пейзаж (впрочем, не слишком приветливый — все же на дворе стояла вторая неделя декабря), Маэда, наконец, свернул вправо, и через десять минут машина уже пробиралась по тесным улочкам поселка. Рюичи, уткнувшись в стекло, с восторгом разглядывал теснившиеся друг к другу лавочки, предвкушая поход за местными сувенирами. — Отель «Кэн», верно, Ватанабэ-сан? — Да, пожалуйста. Автомобиль остановился возле небольшой, но довольно современной гостиницы с приветливой вывеской «Добро пожаловать в Киносаки». Маэда распахнул дверцы багажника и с помощью Акиры вытащил на каменный тротуар два чемодана. Накамура вылез, повел затекшими плечами и подошел к передней дверце. — А ты чего расселся, Хиро-кун? — Хиро в другом отеле, Накамура-сан, — остановил его Акира. — К сожалению, сейчас сезон, и номера раскуплены заранее. Маэда-сан и съемочная группа тоже проживает в разных местах. Я нижайше прошу прощения… — О чем речь, Ватанабэ-сан, — прервал его Маэда. — От одного отеля до другого по пять минут пешком максимум. У нашей команды комнаты со всеми удобствами. Все отлично, тем более что, кхм, дареному коню в зубы не смотрят… — Он посмотрел на часы. — Половина третьего. В общем, так. Я сейчас отвезу Ичимару до его гостиницы; даю вам полтора часа на то, чтобы принять душ, переодеться и разложить вещи. В четыре часа встречаемся у центрального моста, возле большого каменного фонаря и информационного стенда — это буквально в двух шагах отсюда: вот туда, налево и вдоль реки. Сначала пройдемся немного по набережной, потом покажу онсэн и рёкан, где будем снимать вторую и третью сцены. Ну а потом предлагаю присоединиться к нашему скромному торжеству в честь старта проекта; ибо боюсь, что сегодня — последний день, когда мы можем более-менее расслабиться… Накамура почувствовал неловкость при мысли о том, что придется сидеть в ресторане с кучей незнакомого народа. Еще в Токио он тайно надеялся, что они хотя бы раз смогут сходить поужинать с Акирой вдвоем; но находиться с ним за одним столом вместе с коллегами по «Маиничи», операторами, техниками и так далее ему не очень-то улыбалось. Он хотел было открыть рот, чтобы сослаться на усталость с дороги, но Акира немедленно принял приглашение. — Обязательно, Маэда-сан. Накамура-сан и я с удовольствием примем участие в мероприятии. Это замечательная идея, призванная укреплять командный дух. Рюичи хотелось взмолиться от безысходности, но он промолчал и только крепче стиснул ручку чемодана. Череда сюрпризов на этом не закончилась. Прямо на ресепшене Накамура узнал, что они с Ватанабэ будут жить в одном номере, и срочно отвернулся, притворившись, что изучает висящие на стенах картины, а на самом деле — пытаясь скрыть от милой девушки за стойкой свое пылающее лицо. В последнее время он уже попривык и не стеснялся Акиры наедине, но при посторонних любой случайный намек на то, что между ними может что-то быть, моментально заставлял его напрягаться и переживать; и хотя он чувствовал, что зачастую это не более чем паранойя, все же никак не мог отделаться от ощущения, что все кругом видят их связь насквозь. Акира открыл дверь номера в конце коридора на втором этаже и пропустил Рюичи вперед. Накамура сначала не мог поверить своим глазам, ошарашенно разглядывая комнату, а потом все-таки не сдержался и застонал от невыразимой муки. Номер оказался совершенно не таким, каким он себе его представлял. Во-первых, он был оформлен в современном западном стиле, и потому художественного редактора, предвкушавшего отдых в обстановке, услаждающей взор своим изяществом, постигло глубокое разочарование. Единственное, что в нем оставалось от традиционного японского интерьера — низкий столик с четырьмя дзабутонами, расположившийся на мягком ковре, и токонома с телевизором, отделенные от второй части большой комнаты полупрозрачной сёдзи. Во-вторых, кровать. Она была двуспальной: нагло, вызывающе, бескомпромиссно двуспальной, с толстым матрацем, покрытым пышным одеялом. В-третьих — и это было самое ужасное — здесь были зеркала. Они были везде: в гостиной, в спальне и даже на потолке над постелью; и сейчас Рюичи, отражаясь одновременно в трех местах, мысленно проклинал создателей этого места вплоть до пятого колена за такое отвратительное дизайнерское решение. «Какого хрена?!! Что за пошлятина? Будто в лавотель приехали… Я сначала обрадовался, что мы будем жить в одном номере, но вот ЭТО… ЭТО уже чересчур!!» — Вам что-то не нравится, Накамура-сан? — Мне кажется, нам дали не тот номер… тут… ммм… двойная кровать… я схожу вниз, попрошу поменять… Он двинулся было к двери, но Акира мягко придержал его за руку. — Я же говорил, Накамура-сан, тут все битком набито. Боюсь, нам не смогут поменять номер даже при всем желании. Придется ночевать на одной постели. — Но эти зеркала — просто кошмар. Они должны пойти навстречу. Мы же все-таки приехали в деловую командировку, и… — А если я скажу, что знал, что здесь будут зеркала, потому что лично забронировал ИМЕННО ЭТОТ номер? Рюичи облился холодным потом, уловив в голосе Акиры нотки Господина, и немедленно оставил свои попытки. — Я пойду в душ первым, а вы пока можете разобрать чемодан. Потом помогу вам надеть юкату — два комплекта лежат у кровати. Как вам, наверное, известно, в Киносаки гостям положено ходить в юкатах в общественных местах… «Интересно, этот номер оказался свободен, потому что никто не хотел брать его из-за зеркал, или Акира специально заказал его… для меня? Безжалостный… знает же, что я не люблю на себя смотреть, и нарочно сделал так, чтобы я чувствовал себя неудобно…» Час спустя, наскоро вытершись большим пушистым полотенцем, Рюичи вышел из ванной и еле подавил восторженный возглас. Акира уже успел переодеться: ему досталась юката нежно-голубого цвета с белыми узорами и белым оби, и сейчас, с распущенными по плечам пепельными волосами, с холодными голубыми глазами, он выглядел настоящим снежным принцем в парадном облачении. Юката Накамуры оказалась попроще — темно-синей с черным поясом, но тем комфортнее и уютнее она смотрелась, не привлекая к себе излишнего внимания. Он потянулся было к кимоно, но Акира опять остановил его. — Без белья. — Что?.. — Я сказал, без белья. Будешь ходить в юкате на голое тело до самого отъезда. Раздевайся. — Но… — Без «но». — Снаружи зима… — Потерпишь. Сверху наденешь теплое хаори, оно входит в комплект. Считай это частью дисциплины. Если ты думаешь, что мы приехали сюда только ради съемок — ты глубоко ошибаешься. Рюичи кусал губу, переминаясь с ноги на ногу. — А если… кто-нибудь заметит? — Значит, получишь порку. А если продолжишь со мной пререкаться, то получишь ее прямо сейчас, а ведь нам еще идти в ресторан. Выбирай. Тон Акиры не оставлял сомнений в том, что все именно так и будет; и Накамура, сглотнув, послушно стянул футболку, с некоторыми колебаниями — трусы и, залившись краской при виде признаков собственного легкого возбуждения (обещание порки не прошло бесследно мимо его ушей), просунул руки в рукава поданной Акирой юкаты. Он находился в легком шоке от того, что Господин внезапно решил устроить ему такое изобретательное наказание, и суматошно перебирал в уме, чем же он не угодил Акире-саме в последнее время. «Неужто за кофе в самолете?!! Или за попытку перебраться в другой номер? Да быть того не может!.. Целую неделю! НЕДЕЛЮ!! А завтра еще и снег обещали, как сказал Маэда-сан… за что?! ЗА ЧТО?!!» Выйдя из отеля, они двинулись к назначенному месту встречи. Рюичи в гэта и белых таби неловко переступал по тротуару мелкими шажками, на всякий случай крепко сжав края одеяния рукой. Снизу слегка поддувало, но пока еще было терпимо. Ватанабэ шел спокойно и естественно, как обычно стройный и безумно красивый, привлекая восхищенные взгляды посторонних. На условленном месте их ожидали Маэда и двое полных пожилых мужчин в одинаковых серых кимоно, представившихся режиссером и художником-постановщиком, с которыми Рюичи уже был знаком по переписке. Накамура чуть было не прыснул в рукав при виде Маэды в юкате странноватого лилового оттенка, но вспомнил про свою собственную «тайну» и устыдился. Наконец, после второго звонка на мобильный, подошел лентяй Ичимару в чем-то, по расцветке напоминавшем женское, и маленькая процессия начала экскурсию. Они постояли на мосту, полюбовавшись ветками, ниспадавшими почти до самой воды, глубокой и темной; погрузившись в дискуссию о ракурсах (от которой Рюичи воздержался, оставив вести переговоры на Акиру), перешли на другую сторону и не спеша сделали пару кругов по набережной, пересекая канал по изящным арочным пролетам. Место и впрямь было замечательное — Хиро-кун не прогадал, когда выбрал именно его. Рюичи представил, как выглядит оно весной, когда густо покрытые нежно-розовыми цветами деревья склоняются над тихой и безмятежной зеленой толщей Отани, осыпая ее лепестками, и вздохнул, понимая, что новой поездки сюда в обозримом будущем ему не светит. Мимо, громко смеясь, проходили пестрые группки иностранных туристов; позвякивая, проезжали на велосипедах дети. Поселок жил своей жизнью; и внезапно Накамуре захотелось остаться навсегда в текущем мгновении, молча, позади всех, под серым зимним небом, чувствуя обнаженной кожей гладкую эластичность льняной ткани. Это была какая-то странная, примитивная, первобытная свобода; и им овладело необычное, но яркое чувство уверенности в себе и наслаждения от управления собственным телом. Он медленно поднял руку и на ходу дотронулся до металлической ограды, ведя пальцами вдоль перил, ощупывая мельчайшие неровности и трещинки в холодной черной поверхности. Акира, не прерывая разговора с режиссером, обернулся на Рюичи через плечо и пристально оглядел его, но ничего не сказал. Вскоре начало темнеть, и повсюду зажглись теплые огоньки в больших каменных фонарях со вставками из рисовой бумаги. Маэда поднял руку, призывая спутников остановиться. — Сейчас по программе мы идем посмотреть помещение в отеле «Нишимурая», который любезно согласился предоставить нам свои комнаты и онсэн для съемок. Это лучший рёкан Японии по версии «Lonely Planet», Ватанабэ-сан. После осмотра можно будет ненадолго задержаться, чтобы искупаться: с хозяйкой есть договоренность, что для нашей съемочной группы онсэн будет свободен когда угодно всю неделю. Есть возражения? Возражений не последовало, и компания отправилась по центральной улице, сияющей ярко освещенными окнами и названиями магазинов. Откуда-то доносилась музыка, повсюду, весело болтая, проходили толпы людей в юкатах. По дороге к ним присоединились еще двое: помощник режиссера и улыбающийся до ушей парень в зеленом, — как выяснилось чуть позже, тот самый актер на роль водителя, — немедленно представившийся как «просто Мацуо» и начавший отпускать беззлобные шуточки и развлекать собеседников. Накамура поначалу напрягся, но Мацуо, похоже, тонко разбирался в людях и навязываться не стал. Пара комплиментов, пара неглупых вопросов; и, когда восемь человек наконец добрались до «Нишимураи», находившейся немного на отшибе, Рюичи забыл свое первое впечатление и пребывал в полной уверенности, что Мацуо, по сути, неплохой парень. Рёкан в действительности был восхитительным: тем самым, настоящим, старинным, окруженным высоким забором, с изысканным японским садом с дорожками, выложенными крупными камнями, и, по всей видимости — безумно дорогим. Рюичи невольно пожалел, что Ватанабэ не снял им номер именно здесь; но, скорее всего, все было раскуплено еще за полгода вперед. Огромный просторный номер из нескольких комнат, предназначенный для съемок третьей части сюжета и по красоте и роскоши обстановки напоминавший императорский дворец, произвел на него неизгладимое впечатление. Здесь на палисандровом полу лежали вручную сотканные татами, на стенах висели изящные какэдзику с лунными пейзажами; лампы с расписными бумажными абажурами создавали грамотные световые акценты. Акира же со своей осанкой, исполненной спокойного благородства, смотрелся в этих интерьерах настолько гармонично, что казалось, он вырос среди подобного богатства; и Рюичи в который раз поймал себя на том, что любуется им, как произведением великого мастера. Хозяйка, низко кланяясь, предложила уважаемым гостям пройти в онсэн, и тут Накамура резко вспомнил, что под юкатой у него ничего нет. Он замялся и нерешительно посмотрел на Акиру; тот поймал его взгляд, но притворился, что ничего не заметил. Рюичи слегка запаниковал, но поплелся вниз по лестнице вслед за остальными. «Да он издевается надо мной… и что мне теперь делать? Если бы он просто устроил мне порку, это было бы полбеды; но как только я начинаю думать, что Маэда доложит Такахаши о том, что его сотрудник разгуливает по улицам без нижнего белья… а ведь он доложит, можно не сомневаться… о нет, это будет скандал вселенского масштаба…» В раздевалке Рюичи все же смог, лихорадочно напрягшись, придумать выход из щекотливого положения: он выскользнул в туалет и торчал там достаточно долго, чтобы, по его мнению, все успели раздеться и пройти в душ. Дождавшись, пока голоса мужчин не стали плохо различимы, он вышел обратно, с облегчением убедился, что никого нет, и принялся разматывать оби. Войдя в открытую купальню и сняв полотенце у края, Накамура залез в воду немного поодаль от всех и в полном блаженстве запрокинул голову вверх. Уставшее после бесконечно длинного дня тело окутывала теплая невесомость. Пар поднимался к темному небу, срывались редкие снежинки и, поблескивая в розово-персиковой подсветке, растворялись в прозрачной голубоватой воде. Сколько же лет он ждал этого момента? Ждал и дождался… Он не заметил, сколько времени провел в таком полубессознательном состоянии, пока идиллию не прервал голос Маэды: — Нам пора. Столик заказан на восемь часов. Порядком посвежевшие члены съемочной группы по очереди вылезли из водоема и отправились одеваться. Закусив губу, Рюичи исподтишка оглядел коллег и внезапно понял, что на него никто и не думает смотреть. Каждый был занят своими делами: Ичимару, стоя у зеркала вплотную, подтирал под глазами ватными палочками поплывший макияж; Мацуо сушил голову феном; сухощавый Маэда, сдвинув очки на кончик носа, уже что-то набирал в телефоне — одним словом, художественный редактор творческого отдела «Маиничи Ниппон» был самым последним человеком, на которого кто-то был готов обратить внимание, — и Накамура, осознав это, просто накинул на себя кимоно — и ничего не случилось. Прогноз погоды не обманул. Действительно начинался легкий снегопад, но температура воздуха все еще оставалась плюсовой. Разогретое после купания тело приятно обдувал свежий ветерок. В шумном и переполненном ресторане, располагавшемся на одной из центральных улиц Киносаки, их ждали остальные задействованные в съемках специалисты. Огромный стол в отдельном закутке за перегородкой был уставлен многочисленными блюдами и разнообразными напитками, и за ним сидело человек десять, судя по всему, не вытерпевших ожидания и успевших пропустить по паре рюмочек. Поднялась веселая суматоха; те, кто еще не был знаком, представлялись друг другу и рассаживались по местам. Рюичи оказался тесно сжат между Мацуо с одной стороны и Акирой с другой (впрочем, он был почти наверняка уверен, что Акира сам захотел сесть с ним рядом), напротив них сидели Маэда, режиссер и его помощник. Ичимару усадили куда-то в глубину, к операторам, но ему там, похоже, пришлось по вкусу. Подали свежие ярко-красные порции знаменитого снежного краба — и застолье официально началось. Пили за удачный старт «Страсти к совершенству», за «Маиничи», за теплый прием, за креатив, за рекламу и рекламщиков — и, конечно же, за «Best Motors». Акира, улыбаясь, вел разговор одновременно с несколькими людьми и принимал благодарности, сыпавшиеся на него отовсюду. «Best Motors» как спонсоры, как организаторы, покровители, благодетели… Официанты едва успевали менять на столе блюда и подносить новую выпивку. Маэда, слегка повысив голос, чтобы его было слышно в общем гвалте, говорил, обращаясь к режиссеру: — Сначала был «Идеальный любовник»… да, да, он самый… ответственный по обоим проектам — Накамура… Режиссер приподнялся, жуя, перегнулся через стол к Рюичи, чуть не опрокинул животом бутылки и с серьезным видом произнес: — За это надо выпить, Накамура-сан… Сначала Накамура, как обычно, зажимался, так как многочисленных сборищ он не любил никогда, и с тоской смотрел в свою тарелку, где багряными изломами стыли крабовые конечности. Но сакэ в итоге сделало свое дело. После второго тоста ему стало приемлемо, после четвертого — нормально, а после шестого он был уже навеселе и смеялся наравне со всеми. Зажатость ушла, вновь появилось волшебное ощущение самодостаточности — то самое, что он испытывал во время прогулки вдоль реки; и Рюичи с приятным щекотанием внутри осознал, что даже тайно находит удовольствие в том, что под одеждой у него ничего нет, а об этом знают только двое: он и Акира. Рюичи чувствовал Акиру правым бедром; тело Ватанабэ было настолько горячим, что, казалось, жгло кожу прямо через ткань юкаты. Это возбуждало. Он прижался чуть сильнее, еле заметным движением; осмелев, потерся под столом о ногу Акиры, занятого диалогом и не обращавшего на него внимания. Акира не реагировал, и Рюичи упрямо продолжал импровизированную ласку, пока не получил ответное прикосновение, а затем — короткий пинок, который, видимо, подразумевал: «Не отвлекай». Мацуо с неестественным блеском в глазах орал у Накамуры над ухом: — Ватанабэ-сан, спасибо, что выбрали меня! Я не подведу, вот увидите!! Рюичи обернулся к нему: — «Маиничи Ниппон» рассчитывает на тебя, Мацуо-кун! И оба в едином порыве, не сговариваясь, дали друг другу пять. Через некоторое время все смешалось в одну хаотическую неразбериху. Кто-то продолжал безудержно есть, словно приехал с голодного острова, кто-то нудно жаловался на жизнь своим соседям по столу. Ичимару, развалившись на стуле, травил какие-то байки из своей бурной жизни тусовщика; Мацуо унесло в рассказы о собственных невероятных любовных похождениях. Слегка перебравший режиссер, склонившись на плечо своего помощника и глядя в потолок, грустным голосом подвывал народную песню. Акира был трезв как стеклышко и вежливо беседовал с постановщиком о проблематике современного искусства. Накамуре было просто хорошо. Он сидел, благодушно разглядывая веселящуюся компанию, и его все больше охватывало всепоглощающее чувство единения и общности с коллективом. Да, сакэ. Да, подвыпил. Ну и что… Покинув зал на несколько минут, чтобы посетить туалет, он прошел по длинному полутемному коридору. Широкое окно в стене выходило в маленький сад, и видно было, как в прерывающемся облаками свете луны танцуют легкие снежинки. Рюичи остановился, любуясь свежевыпавшим снегом. За углом, у самого туалета, кто-то негромко разговаривал по мобильному. — …посмотреть в готовых кейсах. Да… да… у меня на столе, Сасаки сделает, попроси его… все хорошо. Да, встретил. В ресторане сейчас. Да. И я тебя… Береги себя, Хаятэ. Ты же знаешь, я беспокоюсь. Будь осторожен. Да. Спокойной ночи… Накамура сделал шаг вперед и столкнулся нос к носу с поворачивающим из-за угла Маэдой. Тот кашлянул, поправил очки и натянуто улыбнулся. — Все нормально, Накамура? — Да, конечно, Маэда-сан… Спасибо вам за все. Вы очень постарались, и сегодня, и вообще. На лице Маэды отразилось легкое удивление, будто он воспринял эти слова как незаслуженный комплимент. — Это тебе спасибо, Накамура-кун. Ведь это благодаря тебе «Best Motors» сотрудничает с нами. Если бы не ты, то всего этого бы не было. Он хлопнул Рюичи по плечу и пошел дальше, возвращаясь обратно в зал. Накамура некоторое время стоял в замешательстве, глядя ему вслед, до тех пор, пока не вспомнил, зачем, собственно, сюда направлялся.

***

Как здесь красиво… Заснеженная набережная, фонари, отражающиеся в воде — уютный, рассеянный свет. Крыши домов, провода, деревья — все засыпано мягким белым пухом. Но совсем не холодно… Так приятно пройтись по пустынным ночным улицам после шумного застолья, подышать свежим воздухом по пути в отель, где ждет удобная подушка и теплое одеяло. Хорошо посидели. Отличный парень этот Мацуо, любит похвастаться, но с кем не бывает… уверен, мы с ним поладим на съемках… Маэда-сан — вот уж не ожидал… мировой мужик… свой в доску… оказывается, он и подбодрить умеет, а не только сверху вниз смотреть. Да и все ребята, с кем сегодня познакомился, классные. Очень милые люди, хоть и громкие немного. Кажется, я счастлив… да… счастлив… Перенасыщенный день: самолет, дорога вдоль моря, долгая прогулка, онсэн, ресторан… но лишь такие дни, наверное, дают прочувствовать всю полноту жизни…

***

Что было потом, Рюичи помнит смутно. Помнит только, как Акира на сходе с моста через Отани остановился и взял его за подбородок, глядя в глаза — и тут словно сорвало тормоз, унесло вихрем и кинуло в кипящую лаву дикого и ненасытного желания. Помнит, как тяжело дышал, когда Акира прижимал его к холодной каменной глыбе фонаря; как, пробравшись в разрез кимоно, рука томительно и сладко водила горячими тонкими пальцами по бедру и паху — и ни сантиметром в сторону, доводя до безумия этой маленькой пыткой; как пылающее тело отзывалось ноющими спазмами на изменчивое давление языка, слишком неторопливо, слишком долго, слишком плавно протягивавшего поцелуй из уголка губ до глубокого и тесного погружения. Помнит, как было все равно, видит ли их кто-то или нет, потому что на тот момент уже ничего не было важно, кроме его собственного безудержного влечения. А после этого — сразу отель, темнота номера, и новые, новые, новые поцелуи, прямо здесь, у входной двери, вплотную к стене, задрав юкату, обхватив талию Акиры ногами и хрипло постанывая при каждой имитации проникновения, ощущая, как упругое, обтянутое тканью возвышение твердо упирается в промежность. — Возьми меня… — Возьму, когда захочу. Продолжая придавливать Рюичи к стене бедрами, Акира развязывает его пояс, небрежно отбрасывая на пол; юката расходится в стороны, открывая обнаженное, трепещущее в ожидании прикосновения тело. И опять — мучительная пытка: в узком пространстве между ними, едва касаясь, одним-единственным пальцем, рисуя волнистый узор, снизу вверх, вдоль лобка, по животу, по ребрам, как бы случайно задевая соски рукавом и заставляя всхлипывать от нестерпимой потребности быть оттраханным сию же минуту. Выше, выше, по ключице, по шее, медленно, тягуче, по подбородку, по ямочке под нижней губой… чтобы в следующий момент скользнуть в приоткрытый рот, дать буквально одно мгновение на осознание того, что происходит, и снова пойти вниз, мокрой и плотно давящей дорожкой. — Пожалуйста… Язык Акиры — личное средство Рюичи для выхода в открытый космос за считанные секунды. Нежный, горячий, опьяняющий как хорошая водка: один толчок — и сразу миллион искр перед глазами, а внизу все сводит и сводит от почти невыносимого возбуждения. Акира поддерживает его за ягодицы, крепко сжимая пальцами; спускается вдоль скулы к уху, заставляя приподняться волосы на затылке; целует шею, оставляя легкие, быстро исчезающие красноватые следы. Опаляя кожу дыханием, соскальзывает еще ниже, изучает в темноте выгибающуюся под его прикосновениями грудь, рисует на ней мокрые завитки; по очереди посасывает и полизывает затвердевшие соски, деликатно покусывает их, поглаживает самым кончиком языка чувствительные бугорки. На миг прервавшись, выпрямляется — для того чтобы вновь притиснуть к стене своим телом и раздвинуть губы страстным, требовательным, почти грубым поцелуем. Не в силах справиться с собой, Рюичи сжимает зубы и со стоном слегка прикусывает безостановочно ласкающий его нёбо язык; только слегка — но тут же получает звонкую, отвесную пощечину. — Ты делаешь мне больно. Акира резко отстраняется, и Рюичи едва успевает опустить ноги, чтобы удержать равновесие. Он поверхностно и часто дышит, еще не отойдя от того, что было, и не понимая, что предпримет Господин, чтобы наказать его за такую неслыханную дерзость. По спине пробегает холодок. Акира некоторое время молча стоит в темноте, затем щелкает выключателем, полоска света из ванной комнаты падает на пол из-под двери. — Подготовься и приходи. Ни слова о том, что только что произошло. Но и ни слова о том, что будет. Рассердился или нет? Этого Рюичи никогда предугадать не может. Настроение Акиры-самы такое же изменчивое, как погода на море: то полный штиль, то десятибалльный шторм. В одном он прав — когда говорит, что будет делать, что хочет. Может наказать за мельчайший пустяк, если не понравится — причем наказать жестоко и изощренно; а может пропустить мимо ушей такие вещи, о которых Рюичи порой сам жалеет, что произнес… впрочем, пропустить ли? Акира-сама ничего не забывает. Он просто распоряжается Рюичи по своему усмотрению, как распоряжаются занятной, но безответной игрушкой: сегодня с ней играют, завтра она пылится на полке, потому что у хозяина есть дела поважнее. Замирая в собственной наготе, он выходит из ванной и медленно идет в спальню по теплому и гладкому деревянному полу. В номере тишина, свет погашен: везде, кроме одной-единственной лампы в спальне, просвечивающей сквозь тонкую перегородку сёдзи. Рюичи тихо отодвигает в сторону раздвижную дверь. Мягкий свет льется из единственного источника над самым большим в комнате зеркалом, перед которым поставлено одинокое кресло. Сначала Рюичи не может понять, где Акира, но затем видит его: он сидит в другом кресле, погруженном в тень сбоку от зеркала, рядом со столиком, где в стеклянной пепельнице неровно вспыхивает огонек дымящейся сигареты. Он все еще в юкате; пепельные волосы в полутьме, оттененные нежно-голубой материей, кажутся почти седыми. — Садись. Рюичи подходит к креслу и робко садится на самый край, неестественно выпрямив спину и положив руки на сведенные вместе колени. Он не решается поднять взгляд и видит только собственные лодыжки, бледные, с нерассосавшимися следами от резинок таби. В ожидании наказания где-то в горле неровно бьется сердце, пропуская удары. Акира неторопливо затягивается, выпускает облачко сизого дыма. — Как думаешь, почему я выбрал этот номер? — Н-не знаю… Господин. — Знаешь прекрасно. Акира кладет сигарету на край пепельницы и подносит руки к шее. Делает несколько движений под волосами и со странным звуком, похожим на вздох облегчения, снимает бархатный ошейник. На коже остается тонкая красная полоса. — Я хочу, чтобы ты мог смотреть на собственное тело, отбросив стыд, открыто, спокойно. Встретился с собой лицом к лицу, не убегая и не таясь. Принимал полностью, забыв про достоинства и недостатки; видел так, как вижу тебя я. Я хочу, чтобы ты смотрел на себя моими глазами. Подними подбородок. Рюичи медленно и покорно поднимает голову навстречу своей копии в кресле, за которым виднеется белеющая плоскость постели, темный пол и новое зеркало на противоположной стене. Обращенный к нему спиной двойник в бессчетно повторяющейся галерее пристально вглядывается в потемневшие глаза напротив. При таком освещении черты кажутся резкими и худыми, и даже фигура приобретает иную форму — более пластичную, более гибкую. Упавшие на лоб пряди волос; слегка приоткрытые, припухшие после долгих поцелуев губы; маленькая, но глубокая ямка на шее между ключицами; вздымающаяся от прерывистого дыхания грудь, на которой выделяются две светло-коричневые ареолы; сжавшиеся в напряжении мышцы живота, проглядывающие под кожей… Это одновременно и он, и совершенно другой Рюичи, вовсе не тот, которого он привык мельком замечать по утрам после душа по ту сторону зеркала и отворачиваться в спешке, недовольный собой. Да, пожалуй, это тело может быть сексуальным; хотя вряд ли вкус того, кого оно привлекает, назовешь стандартным. Лампа обливает его задумчивым сиянием, рисует в бесконечном зазеркалье портрет человека, обнажающего плоть и душу, превращая происходящее в спутанную, сюрреалистическую картину, игру контрастов и светотени. Но то, что происходило совсем недавно, точно не было сном: его хотели, его ласкали, вминали в стену, страстно и горячо; значит ли это, что он так хорош, чтобы быть желанным настолько?.. С расширенными от волнения зрачками он переступает невидимую черту, и хрупкий лед, сковывающий его изнутри, трескается; Рюичи невольно облизывает пересохшие губы и со слабым вздохом слегка прогибает спину, опершись на спинку кресла. Акира-сама, должно быть, хотел бы, чтобы он расслабился, отвлекся. Еще не разобравшись до конца в своих странных ощущениях, он поворачивает голову, глядя в тень и ожидая новой команды. Акира следит за ним, положив ногу на ногу и куря сигарету, будто смотрит театр одного актера со спектаклем для единственного зрителя. — Поласкай себя. Так, как это сделал бы я. Рюичи вначале медлит: ему неловко дотрагиваться до своего тела, когда его открыто разглядывают; но, невольно вспомнив свои самые сокровенные фантазии, вспыхивает, понимая, что в действительности давно хотел именно этого — хотел с затаенным, сладко сосущим под ложечкой страхом. Возможно, если бы не сакэ, он бы не смог решиться на такое по собственной воле; но сейчас подчинение приказам Акиры совпадает с его желаниями. Он поднимает руку, не торопясь, убирает волосы со лба. Закинув голову назад, проводит пальцами по щеке, оттягивает нижнюю губу, спускается по шее, груди. Рюичи в зеркале послушно повторяет движения: обхватывает плечи, скользит обеими руками по телу; изгибаясь, медленно разводит бедра, оглаживая их по внутренней стороне. Значит, таким он предстает перед Акирой в минуты близости… Собственные прикосновения разжигают в нем костер из казавшейся поначалу крохотной искорки. Миновав очередную грань раскрепощения, они становятся все более интенсивными: теперь это уже не простые поглаживания, а намеренные, провокационные, эротичные ласки с целью вызвать возбуждение. — Нет. Предугадав следующее желание, Акира тихо, но строго останавливает его на полпути. — Трогать себя будешь тогда, когда я разрешу. Сейчас ты можешь делать иначе. Сядь поглубже и раздвинь ноги. Поймав эту отчасти нарциссическую волну, Рюичи забывает о стеснении. Он чуть сползает в кресле, расставляет ноги, доверяясь своему внимательному партнеру по ту сторону зеркальной глади. Тот, в свою очередь, делает то же самое, томно глядя ему в глаза и покусывая губы. — Шире. Рюичи закидывает ноги на ручки кресла. Теперь он практически полулежит в бесстыдной, откровенной позе, с раздвинутыми ягодицами, открытый и беззащитный, но неподдельно соблазнительный. Он прекрасно знает, чего ждет от него Акира; да и сам, неспособный противостоять искушению, жаждет того же. Он подносит ко рту правую руку, облизывает два пальца, стараясь как можно тщательнее смочить их слюной, и опускает их между ног, легонько вздрогнув от первого, кажущегося немного холодным, прикосновения к горячему и чувствительному анусу. Пальцы начинают разминать и растирать нежную кожу; и Рюичи, не сдержавшись, стонет, уловив, как его отражение в зеркале прикрывает глаза в истоме. — Не отводи взгляд. Двойнику Рюичи нравится происходящее — это видно по его лицу, по наслаждению, с которым он жадно, раз за разом, приятно осознавая чистоту тела, облизывает кончики пальцев после очередной стимуляции. Медленными движениями, неглубоко, погружает их по очереди и понимает: да, он сейчас просто трахает себя пальцами перед зеркалом и получает от этого удовольствие. Это признание заставляет его нетерпеливо податься бедрами вперед, слегка ускорить темп и подключить вторую руку, чтобы, лаская ей края входа, упиваться каждым мгновением, когда он встречается взглядом со своим пошлым и развратным отражением. — Ммм… ах… Акира встает, подходит к креслу, опирается на спинку и наклоняется над ним, занавесив лицо волосами. Ставит у ножек кресла флакон со смазкой, заставляя вздрогнуть и покрыться мурашками от предчувствия серьезного продолжения. — Не отрывайся. Он мягко касается его губ легким, почти невесомым поцелуем, с так хорошо знакомым вкусом сигарет, который за последний месяц Рюичи выучил наизусть. Затем выпрямляется в полный рост, позволяя увидеть их обоих в зеркале: одного — олицетворение холодного изящества, второго — само воплощение чувственности. Акира медленно развязывает оби, и, когда юката распахивается, Рюичи выдыхает в восторге, видя, что он точно так же обнажен под одеждой. Видимо, пока он был в душе, Акира-сама успел снять белье, чтобы в дальнейшем не терять времени. Его великолепное тело в свете лампы кажется статуей античного божества — такое же стройное, прекрасное, совершенное, — и даже красная поперечная линия не портит восхитительной ровной шеи; длинные шелковые волосы белым ливнем струятся по плечам, которые обнажает падающее к ногам кимоно. Господин редко раздевается перед ним — только в случаях, когда хочет особо выказать свое расположение; и Рюичи с замиранием сердца понимает, что сейчас именно такой случай. Акира некоторое время наблюдает за ним, пока не удостоверяется, что градус накала достаточен, чтобы продолжить на следующем уровне. — Встань. Акира садится на его место и знаком велит ему сесть себе на колени. Его кожа сухая и горячая, Рюичи чувствует это спиной, когда осторожно откидывается назад, жадно впитывая окутывающий его упоительный запах. Акира целует Рюичи сзади, в ложбинку под волосами; спускается чуть ниже по позвоночнику, водит губами между лопаток. Затем, притянув к себе и положив голову на плечо, поглаживает грудь, ребра, живот, бедра; пробравшись к паху, разводит ноги Рюичи в стороны, прижимая ладонями. Рюичи полулежит, обнаженный и раскрытый, трепетно отдаваясь в эти умело управляющие им руки, контролирующие каждую его частичку. Все, что ему сейчас хочется — прикосновения сводящих с ума пальцев Акиры. И он дарит ему их: продолжая левой рукой мягко массировать низ живота в опасной близости от напряженного члена, правой вталкивается в рот двумя божественными пальцами; упирается в щеку, небрежно растягивая, разрешает пройтись по ним языком, вылизать до сотой доли миллиметра, захлебываясь в текущей слюне; перехватывает обезумевший в экстазе взгляд в зеркале. — Хочешь меня? — Мммм… Его рука соскальзывает между ягодиц, дразняще двигается вверх и вниз, поглаживая сжимающиеся мышцы. Рюичи знает — чтобы получить больше, нужно расслабиться. Доверившись, он немного отпускает себя и сразу же получает в награду влажное от его собственной слюны, нежное, медленное, но достаточно глубокое проникновение, от которого по телу пробегает судорожная дрожь. Иногда, раньше, он кончал от этого практически мгновенно, особенно когда был перевозбужден предварительными ласками. Акира, придерживая пылающее румянцем лицо Рюичи, чтобы тот не отворачивался в сторону, чуть ускоряет плавные погружения, внимательно следя за его реакцией; но, когда плохо сдерживаемые вздохи учащаются, неожиданно извлекает палец, вынуждая непроизвольно издать полный отчаяния и разочарования стон. — А… Акира… Это слишком жестокое издевательство, и на глаза даже набегают слезы. — Прошу тебя… еще… Акира страстно и развязно целует его, проведя языком по нижней губе; затем снова дает вылизать свои пальцы, но лишь слегка прикоснувшись к бедру, отдергивает руку. — Плохо просишь. — Мой Господин… я умоляю… Теплое надавливание на промежность заставляет его взвиться и податься навстречу, но рука опять ускользает, не давая стремлению реализоваться. Вдоволь насладившись измученным выражением лица Рюичи в зеркале, Акира слегка тянет его зубами за ухо. — Продолжай. Снизу. Подчиняясь, Рюичи заводит руку за спину, с трудом просовывает ее под поясницу, приминая тяжестью тела узкое пространство между собой и голыми бедрами Акиры, касается себя снизу и, поводив по кругу, снова раздвигает тугие мышцы. Акира, помогая, приподнимает левую ногу Рюичи под колено, облегчая проникновение; ласкает его грудь свободной рукой; покусывает шею, по которой стекают капельки пота. В бессчетно отражающихся друг в друге зеркалах творится уже настоящая оргия. Так раскованно они еще никогда не делали, но вместо стеснения и боязни тело окатывает волнами жара, безудержного и безостановочного желания. — Ммм… хх… пожалуйста… хочу тебя… Возбуждение нарастает, тихие постанывания Рюичи становятся громче; забыв о том, где находится, он утопает в переполняющих его эмоциях. Наконец смилостивившись, Акира тянется к полу, одним движением щедро выдавливает смазку. Проводит правой рукой вдоль живота Рюичи, вызывая мурашки от падающих на кожу прохладных капель геля, ниже и ниже, и, наконец, встречается с его средним пальцем. Тот нерешительно замирает, уступая ему дорогу. — Вместе… И с этого момента Рюичи окончательно и бесповоротно сходит с ума. В глазах темнеет, все кругом смешивается в одно: крупно вздрагивающие ноги, блики света в зеркале, его собственный широко открытый рот — и безумный, рваный и выматывающий ритм двух пальцев их обоих. Чувствовать в себе одновременно и себя и Акиру кажется превыше его сил; он кусает губы, выгибается, сдавливает скользкие стенки, но от этого становится только еще более горячо, тесно и накрывает сумасшедшим, опьяняющим туманом. Акира прекрасно знает, что делает: начав с аккуратного трения и осторожной ласки, не забывая о том, чтобы поглаживать внутри палец самого Рюичи, скоро нащупывает ту точку, что искал, и постепенно переключает на нее все внимание. Раньше такого ни разу не было, и новые ощущения раздирают Рюичи на части своей интенсивностью, превращая его в сплошной комок оголенных нервных окончаний. Не обращая внимания на стоны из разряда «я сейчас кончу» и доведя его почти до самого пика, Акира останавливается, извлекает палец и дает его облизать на смену двум предыдущим. — Что надо сказать сейчас? Рюичи тяжело дышит; сейчас он готов на все что угодно, лишь бы продолжить. — Трахни меня… — Я сделаю это. Но помни, что твой оргазм принадлежит мне. Чтобы кончить, тебе нужно будет получить мое разрешение. — Да… только войди в меня, пожалуйста… Акира чуть приподнимает его, дав вынуть руку и высвобождая прежде прижатый к телу член. Слегка меняет позу, чтобы облегчить вход; контролируя сверху, размазывает смазку по всей длине пальцами, плотно прижимает головку к анусу, ласкает ей, погружает — неглубоко, но достаточно, чтобы Рюичи мог видеть это в зеркале и уже просто кричать, задыхаясь в бесконечном «прошу тебя». — Черт… черт… ооо… Когда, наконец, Акира входит в него, Рюичи измотан настолько, что сам двигаться не может. Он только цепляется обеими руками за кресло, пока Акира трахает его снизу вверх, придерживая за бедра, ритмично поднимаясь и опускаясь; резко втягивая воздух, почти ничего не соображая, следит помутневшим взглядом сквозь ресницы, как мокрый от смазки член уверенно расталкивает плотно обхватывающее его колечко. Глубокие толчки сотрясают все тело, и, чувствуя нарастающую волну, Рюичи выпрямляется, запрокинув голову, и впивается зубами в губу, прикусив ее почти до крови. — Аааах… — О нет, так просто не получится. Акира останавливается, вынимает член, обводит по краям покрасневшее отверстие двумя пальцами; затем, дав провести Рюичи по ним языком, сосет их сам, от чего Рюичи просто готов потерять сознание. — Вот теперь можешь себя потрогать. Бесконечная пытка начинается по новому кругу. Теперь Рюичи получает двойное наслаждение, насаживаясь на беспрерывно погружающиеся в него смоченные их смешавшейся слюной пальцы Акиры и одновременно скользя крепко сжатой ладонью по своему налитому твердостью члену, готовому извергнуться в любой момент. — Разреши мне… пожалуйста… — Не сейчас. Акира снова втискивается в него, доведя до крика глубоким проникновением, на этот раз гораздо жестче, грубее, быстрее; даже немного больно, но это невыразимо приятная боль, и хочется еще глубже, еще, еще, да к черту все — просто, забыв свой человеческий облик, отдавать себя полностью под контроль того, кто единственный способен довести его до подобного. Вторгается размеренными, резкими и сильными ударами, молча и беспощадно; не сбавляя темпа, убирает его руку с члена и сам перехватывает инициативу. Поняв, что от него больше уже ничего не зависит, Рюичи срывается почти на плач. — Акира-сама, я умоляю… не могу больше… разреши мне… разреши… разреши… — Раздвинь ягодицы шире. И он растягивает себя, позволяя Акире слегка изменить положение и наполнить собой все до конца, двигаясь между дрожащих крупной дрожью бедер. Акира дрочит ему правой рукой, быстро и плотно; снова прикладывает пальцы левой к губам, давая посасывать и сжимать их зубами. Пара в зеркале напротив трахается безудержно и самозабвенно, словно чужие и посторонние люди; Рюичи давно не узнает себя в этом мокром от пота, готовом на любые унижения ради секса темноволосом парне, бесстыдно принимающем самые извращенные и грязные ласки, жадно вылизывающем все, что попадает в рот, позволяющем брать себя в какой угодно позе. И в тот момент, когда перед глазами все начинает терять свои очертания, слышит в самое ухо: — Смотри. И через несколько мгновений: — Кончай. И Рюичи кончает в ту же секунду, как по приказу, зайдясь в долгом и протяжном стоне: кончает всем чем только можно, заливая живот, грудь, кресло, пол, руку и стискивая Акиру внутри себя. Тело выгибает в таком оргазме, который ему раньше даже присниться не мог: сотрясающим от головы до кончиков пальцев ног, долгом, неудержимом, настолько сильном, что его полностью выбивает из реальности. Он дрожит, ощущая биение пульса под нижней челюстью; в висках шумит так, что ничего не слышно; в глазах на черном фоне кружатся мелкие белые звездочки, плавным водоворотом оседая куда-то вниз. На зеркало ему уже наплевать, после такой разрядки он просто полулежит с закрытыми глазами, тяжело дыша. Акира дает ему немного прийти в себя и медленно вытаскивает член. Он, как всегда, держится до последнего: все еще не кончил, несмотря на то, что возможностей сделать это было хоть отбавляй. — Сможешь приподняться? Встав с кресла, Акира заходит спереди. Расставив ноги, приближается вплотную к лицу полусползшего ослабевшего Рюичи, уверенным движением поднимает подбородок, открывает ему рот и сразу вталкивается на всю длину до самой глотки. — Нравится? — Ххх… м… Одно осознание того, что он сейчас сосет и лижет член, который только что был в нем, возбуждает Рюичи так, что между ног опять слегка начинает подниматься. Восхитительная солоноватая твердость заполняет все свободное пространство, почти не давая дышать и вызывая неконтролируемый поток слюны, стекающей на грудь по подбородку. Акира делает еще несколько резких покачиваний бедрами, перехватывает член рукой, вынимая его изо рта, чуть отстраняется. — Высунь язык. Наверное, Рюичи всю жизнь мечтал об этом, потому что то, что происходит сейчас, возносит его на вершину эротического блаженства. Акира обхватывает под головкой плотно сомкнутыми пальцами и обильно кончает: на высунутый язык, на грудь, на лицо, склеивая потеками ресницы. И отходит в сторону, открывая вид и дав Рюичи полюбоваться на себя во всей красе: оттраханного во все дырки, залитого слюной, спермой, своей и чужой, мокрого от пота и смазки, обессиленного, замученного и… счастливого. — Как ты? Рюичи слабо улыбается и еле заметно кивает. Акира подходит к нему, мягко раздвигает колени, опускается между ними. Убирает назад волосы и начинает слизывать белую жидкость с бедер, живота, груди; проходится языком по соскам, глотая с наслаждением смешавшуюся сперму их обоих. Эта его привычка глотать свое поначалу шокировала Рюичи, но постепенно он начал находить это потрясающим, и именно этот финальный момент всегда давал ему новые силы на продолжение их занятий. Но сейчас он уже ничего не может: просто полулежит в кресле, не чувствуя ног и рук, и тихо стонет под прикосновениями горячего языка. Ради того чтобы испытать это хотя бы еще один раз, он готов ходить в юкате на голое тело вечно.