If you're wasting your life, say hi

If I could find some purpose, I would watch the sunrise everyday.

Осомацу был полностью потрясён. Все те разы, когда негативные мысли и эмоции переполняли его, заставляя делать ужасные вещи с собой и расстраивать близких, он просто не знал, как избавиться от этого. Чем дольше Осомацу затягивал, тем хуже ему становилось и тем больше он терялся. Парень должен был найти выход эмоциям, но какой? Слёзы никогда не помогали, рассказывая кому-то, он чувствовал себя униженным или надоедливым, а молча переносить собственные уничижительные мысли ещё более невыносимо. Что тогда? Порезы на своём теле первое время приносили какое-то успокоение. Осомацу говорил себе, что заслуживает всю причинённую боль, а вместе с кровью будто бы уходила часть тех эмоций и мыслей, приведших его в то состояние. Но имело ли это смысл на самом деле? Он успокаивался совсем немного, однако порезы не приводили ни к чему, кроме неудобств. Осомацу чувствовал себя неловко, когда после отличного дня вместе с Чоромацу находил на себе царапины двухдневной давности, от которых теперь не мог избавиться, а также не мог спокойно смотреть, не вспоминая прежние негативные чувства. И вместе с тем правильное логическое решение было где-то рядом, будто бы прямо у него под носом, но не попадалось на глаза. Словно печаль так ограничила поле зрения, что парень даже не заметил такой очевидный выход. И правда, почему Осомацу совсем не думал о подобном раньше? Несколько дней парень ходил слишком задумчивый, чтобы обращать внимание на окружение. Несмотря на то что его отец и Чоромацу настоятельно просили не прогуливать, с окончанием каникул Осомацу не пошёл в школу, но говорил другу об обратном. Какая теперь разница? Однако учитель не выдержал и после длительной наставительной беседы поставил ультиматум отцу Осомацу: либо парень в третьем триместре перестанет прогуливать совсем, либо будет отчислен. И в этот раз мужчина решил лично поговорить с сыном. Конечно, он пытался делать это раньше, но после пары неудач сдался и перекинул эту работу на Чоромацу. Понятное дело, Осомацу нужно было больше внимания и заботы именно от отца и ни от кого больше. Трудно сказать, не поздно ли это сейчас, но мужчина должен хотя бы попробовать. На работе, вознаграждая его за многие годы упорной работы, начальство охотно дало ему отгул. Полный решимости мужчина вернулся домой, тайно надеясь, что Осомацу чувствует себя не очень плохо или что Чоромацу хотя бы немного успокоил его, ведь тогда беседа пройдёт куда лучше. Но состояние сына было намного более удручающим. Как и в прошлые разы, он безжизненно лежал на кровати, почти полностью закутавшись в одеяло, а в комнате был беспорядок. Из-за позднего времени и задёрнутых штор царил полумрак, а единственным освещением служил свет из открытой двери. Ничего нельзя было разглядеть. Именно поэтому мужчина не заметил валявшийся на полу кухонный нож с красными капельками на лезвии. — Я вернулся, — тихо сказал отец, только зайдя в комнату. Ни единого движения в ответ. Он вздохнул. — Осомацу… У тебя опять что-то случилось? Может, расскажешь мне? — Мужчина подождал, пока парень ответит, но тот продолжал неподвижно лежать. — Ты не спишь? Наверное, просто не хочешь говорить со стариком. — Он спокойно сел на край кровати. — Мне… звонили из школы. Триместр только начался, а ты уже прогуливаешь? Знаю, что нет смысла тебя ругать или говорить о будущем, ведь тебя это всё равно не волнует, я прав? Учитель грозился отчислением, если хотя бы один урок пропустишь. А что ты будешь делать без образования? Может, тебе и плевать на себя, но подумай, как другие расстроятся. Твои друзья из школы, я, мама… Чоромацу… Я думаю, мы все хотим видеть тебя счастливым и довольным своей жизнью. Даже если сейчас ты не хочешь, то потом… — Заткнись, — вдруг послышалось из-под одеяла. Голос Осомацу был сдавленным, будто он пытался сдержать слёзы, но выходило скверно. — Бесишь… Уйди… — Осомацу, — не сдавался отец, — я не знаю, что случилось в этот раз, но если ты расскажешь… — Нет! — сквозь рыдания завопил парень. — Я ска… сказал уйти! Заткнись… Осомацу начал сильнее ёрзать и содрогаться, ещё больше закутываясь одеялом. Он старался отстраниться от отца подальше, несмотря на то что и так не касался его, и поэтому стремительно приближался к краю кровати. — Осо… Осомацу… — неуверенно продолжал смущённый мужчина, не зная, что делать, — я твой отец, я не стану тебя осуждать, пожалуйста… — Нет, нет, нет… Уйди… отвали… Он несмело пытался дотронуться до сына, но тот вдруг заметил это и резко слетел с кровати. Несмотря на то как сильно парень держался за одеяло, на его краю сидел довольно увесистый мужчина, так что оно по большей части осталось там, где лежало. Заметив пропажу своего «кокона», Осомацу испугался, что так он окажется совсем беззащитным, и трясущимися руками тянул ткань на себя, что выходило скверно, поэтому он быстро бросил эту затею, прикрывшись немного, свернулся в клубок и пытался закрыть себя, своё лицо коленями и ладонями. На всю комнату раздавались громкие прерывистые всхлипы, пугавшие отца Осомацу. Он уже понял, что ничего не может сделать, чтобы прекратить это ужасное состояние сына. Теперь ему снова придётся положиться на кого-то другого. — Мне плевать… что… что ты говоришь, — вдруг заговорил Осомацу, — это не имеет смысла… Я не хочу… — Я… Осомацу, я позвоню Чоромацу, — быстро предупредил мужчина и поспешил встать, отправляясь за телефоном. Парень резко вытаращил глаза и стал пытаться подняться. — Нет! — снова завопил он. — Нет, не звони ему, по… пожалуйста… Я тебя… умоляю, не звони… Он расстроится… Занят… Он, наверное, занят… Нет, нет, не звони… Но отец Осомацу всё же скрепя сердце набрал нужный номер. Усиливающиеся рыдания и сбивчивые просьбы сына причиняли ему сильную боль. И несмотря на то что мужчина, можно сказать, пошёл против него, он был уверен, что так будет лучше. Лучше для самочувствия Осомацу, его любимого и единственного сына, о котором он сам не в состоянии заботиться подобающе. Однако причиной сокрушённого состояния Осомацу было не только осознание своего желания умереть. Он уже давно понял, что не сможет приспособиться к обществу, так как у него недостаёт самостоятельности, а также необходимых базовых навыков и, главное, желания стремиться к лучшему для себя. Разве нужно что-то ещё для процветающей среднестатистической жизни? Да, Осомацу не владеет ничем, и поэтому лучший вариант для него — смерть. Но неужели Чоромацу настолько глуп и необразован, чтобы пойти за ним? Неужели парень так зависим от Осомацу, что готов оставить все перспективы и амбиции ради его дурацкого желания? А вспоминая то недавнее признание, он и вовсе заключил, что это из-за него. Почему Чоромацу хочет пойти на это? Потому что любит его? Если так, то вина за это лежит на Осомацу. Мало того, хотя то признание было далеко не первым, почему он не смог ответить на него? Что его остановило? С той ночи Осомацу думал об этом. Что, если он на самом деле не влюблён по-настоящему? Может, Осомацу просто с детства слишком привык быть с Чоромацу. Может, в дальнейшем он стал слишком зависим. Может, когда потерял Чоромацу, парень просто-напросто почувствовал себя одиноко и неосознанно посчитал, что это из-за романтического влечения. Осомацу не знал, должен ли верить себе и всему тому, что считал правдой о себе. Эти домыслы совсем его запутали, он будто бы потерялся. Он выдумал образ идеального Чоромацу, чтобы поддерживать себя? Разумно ли это или ужасно глупо? Осомацу определённо нужен был кто-то, кто поможет всё ему разъяснить. Но если такой образ и существовал в голове Осомацу, то точно ради него и никого другого. Всё, что он делал, он делал для себя. Это и есть настоящий эгоизм. Осомацу — эгоист. Однако только что отец утверждал обратное, говоря, что ему плевать на себя. Больше всего на свете Осомацу боялся расстроить Чоромацу. Но ради чьих чувств? Ради того чтобы Чоромацу оставался радостным и чувствовал себя спокойно? Или чтобы самого Осомацу не терзали муки совести от причинённого вреда близкому человеку? Был ли он эгоистом, делая всё это? Или Осомацу просто пытается сбежать от своей же презренной личности, боясь оставить беззаботное прошлое позади? — …Извини, что звоню так поздно, — послышалось из коридора. Осомацу взвыл с новой силой. Он снова разочарует Чоромацу, он снова расстроит его, особенно когда увидит, что он сделал с собой. Парень обязательно разозлится. Что может быть хуже? — Нет, пожалуйста… — продолжал Осомацу, ещё больше испугавшись, — зачем… Я в порядке, правда… Всё хорошо… — Да, он… — с болью глядя на сына, говорил мужчина, — он расстроен. Я не знаю, он не говорит. Пожалуйста, я очень волнуюсь. Прости, что прошу о таком… Сам я ничего не могу сделать. — Старик, не надо… — Осомацу уже совсем выдохся, поэтому просто лежал на полу. Из его глаз вытекали слёзы, но он больше не давился рыданиями и повторял одно и то же. — Что? — вдруг удивился мужчина в ответ на какие-то слова Чоромацу. — Ты… ты уверен? Я не знаю. Он… Хорошо. — Он медленно и с опаской подошёл к Осомацу, опустился на колени, чтобы дотронуться до него, и заговорил: — Чоромацу хочет поговорить с тобой. Осомацу тут же перестал бормотать и испуганно взглянул на отца, а затем и на телефон в его руке. Нет, он не может снова показать свою тошнотворную сторону и волновать Чоромацу. Парень и так пошёл на многое ради него и собирается пойти, ничего не получив в ответ. Разве в здоровых отношениях возлюбленные не должны делать всё друг для друга взаимно? Но Осомацу может приносить только неудобства и беспокойство. Лучшее, что он может сделать, это умереть и перестать доставлять неприятности. Но для Чоромацу такой выход определённо наихудший и совершенно необдуманный. Осомацу должен взять ситуацию в свои руки, пока не стало поздно. «Если я убью себя раньше, то Чоромацу не придётся переступать через себя и страдать». Осомацу ударил протянутую ему руку, из-за чего из неё вылетел телефон, а затем, сбив с ног отца, пополз к брошенному на пол ножу. Наконец заметив этот опасный предмет, мужчина всё понял и резко схватил сына, не давая ему достать до своей цели. Осомацу был не в себе. Отец выкрикивал его имя и пытался достучаться, вразумить его, но он не слышал. От отчаяния парень не мог думать ни о чём другом, кроме как избавиться от «недомогания». «Проходить через все эти проблемы так сложно, а простым суицидом можно решить всё и сразу». Осомацу считал себя должным сделать это. Но что будет дальше? К чему волноваться о других, если после смерти всё равно ничего не почувствуешь и не узнаешь? Это так просто… — Осомацу!!! — неожиданно послышалось из откинутого телефона. Видимо, Чоромацу не сбросил звонок и слышал всё. Узнав голос друга, Осомацу резко остановился. Его глаза уже будто бы не могли плакать, а всё тело сковал страх. Парень не мог понять, чего он так испугался, но прекратить дрожь во всём теле не представлялось возможным. Чоромацу знает. — Осомацу, возьми телефон!!! Осомацу!!! Посреди ночи на пустой улице он орал что есть мочи. Из окон ближайших домов выглянуло несколько заинтересованных и раздражённых лиц, что заставило Чоромацу ускорить шаг. В телефоне затихли звуки. Значит, Осомацу либо услышал его, либо случилось что-то плохое. — Ты там? — уже тише продолжал Чоромацу. — Осомацу, возьми трубку! Отец ослабил хватку и стал медленно отстраняться, заметив, что сын больше не делает ничего опасного. Сейчас парень казался ему слишком непредсказуемым, а поэтому невероятно пугал. Мужчина с детства помнил Осомацу таким: он делал буквально всё, что взбрело в его голову, и не обращал внимание на мнение или наставления окружающих. Была ли данная ситуация следствием его детских привычек или плохим воспитанием? Кто виноват в том, что Осомацу настолько загнал себя в угол? — Я не знаю, что случилось, но… — говорил Чоромацу, переходя на бег — до станции оставалось совсем немного, — это значит, что всё в порядке. Я не расстроен или что-то вроде того… и не злюсь. Только удивлён. Так что возьми трубку, чтобы я узнал, о чём ты беспокоишься. Я… скоро приеду. — Не приезжай, — наконец взяв телефон, тихо проговорил Осомацу. Сердце Чоромацу забилось быстрее — с ним всё хорошо! Главное теперь не сказать лишнего. — Осомацу, я… — Не надо, уже поздно, иди домой. — Голос парня дрожал, но это было совсем незаметно, так как Чоромацу практически не слышал, что он говорит. — Ничего страшного, я сам хотел увидеть тебя. — Тебе завтра в школу. — Встану пораньше. — Ты не выспишься. — Посплю потом. — Всё равно… — Скажи, — более спокойно начал Чоромацу, специально перестав бежать и вместе с тем тяжело дышать, — это из-за того, что я сказал недавно? Когда мы были на поле? Осомацу не ответил. Его отец понял, что больше его помощь не нужна, и решил не вмешиваться и уйти. Но прежде он заметил кое-что. В доме, как и на улице, было ужасно холодно, а Осомацу сидит на голом полу в одних только трусах и футболке и, понятное дело, весь трясётся. Мужчина тихо встал, взял испачканное в крови одеяло и аккуратно, чтобы случайно не спугнуть сына, накрыл его. Осомацу никак не отреагировал. Последний раз взглянув на ужасные раны на руке, которой парень держал телефон, отец взял нож и вышел. — Ты волнуешься за меня? — Ты… это я виноват… — Хорошо, Осомацу, давай поговорим, когда я приеду? — заявил Чоромацу, заметив приближающуюся электричку. Услышав эти слова, Осомацу снова испугался. Что он будет делать, когда перестанет слышать голос друга? Куда он денет все свои мысли? Куда он денется сам? Осомацу снова начал тихонько плакать, не в силах сказать ничего связного. — Нет… — Знаешь, сейчас на улице так красиво, хотя и холодно, — решил перевести тему Чоромацу, чтобы отвлечь парня, — серьёзно. Небо такое тёмное. Я на станции, тут практически никого нет, но полно фонарей. Когда поднимаю взгляд, они слепят меня, но потом я долго смотрю на небо и снова могу нормально видеть. Сейчас почему-то практически нет звёзд, может, потому что я в городе или ещё недостаточно поздно. Моя электричка приехала, подожди немного… Всю дорогу Чоромацу описывал своё быстро меняющееся окружение, не давая Осомацу снова грустить. Он пытался говорить как можно больше и по возможности шутить, но парень и без того вскоре начал много смеяться. Осомацу устал плакать, он ненавидел плакать, поэтому смех действовал на него лучше, чем любое успокоительное. Чоромацу успел сильно замёрзнуть, потому что вышел в своей домашней одежде, только накинув куртку и обувшись. Ему повезло, что электричка пришла так быстро, иначе он точно покрылся бы сосульками. У порога его встретил Осомацу, который не потрудился одеться, отчасти ввиду своего состояния, отчасти из-за долгого ожидания. Он не спал уже больше суток и слишком долго плакал, поэтому вяло передвигался. — Идиот, ты же весь дрожишь, — вместо приветствия сразу же отругал его Чоромацу. — Я тоже рад тебя видеть, — улыбнулся Осомацу, подумав, что между ними всё-таки ничего не изменилось. Он добрался до комнаты первым и, подхватив с пола одеяло, упал вместе с ним на кровать. Очки Чоромацу запотели, так что парень не мог увидеть всего бардака, и поэтому наступил на тетрадь, поскользнулся и чуть не упал. Осомацу хихикнул. — Давай спать, — предложил он. — Я приехал, чтобы поговорить, — заявил Чоромацу, протерев очки. Лицо Осомацу сразу будто бы опустилось. Он уже понадеялся, что после пары часов привычных бессмысленных разговоров всё забудется и перестанет иметь значение. Но ему всё же придётся ответить за последствия. — Для начала покажи мне руки. Осомацу быстро высунул кисти из-под одеяла и повертел ими, тупо улыбаясь. Чоромацу оставался серьёзным. Он подошёл и немного приподнял одеяло, а затем аккуратно взял запястья. В этот раз всё было хуже, чем в прошлый. Количество ран увеличилось по крайней мере вдвое, пострадали обе руки. Направление порезов было совершенно хаотичным, словно он просто бил себя ножом в истерике. Как и раньше, руки парень не мыл, поэтому они были полностью покрыты засохшей кровью. Сложно понять, насколько глубоко он резал, но если жив и в сознании, то всё не так уж и плохо. — Я надеюсь, ты помнишь, что я говорил в тот раз, — твёрдо начал Чоромацу, отпустив руки возлюбленного и садясь на кровать. — Почему ты опять резал себя? Осомацу отвёл взгляд и молчал. Чоромацу злится, как и обещал. — Я думал… я думал, после разговора на Новый год ты всё поймёшь и придёшь в себя… — Он взглянул на огромные мешки под красными глазами, а также на худую руку, которую Осомацу высунул из-под одеяла — парень невообразимо похудел. — Но стало только хуже. Я не понимаю, зачем. Мне начинает казаться, что ты делаешь это специально, чтобы получить внимание или чтобы я беспокоился. Тебе ведь нравится чувствовать мою заботу? Чоромацу и правда злился. И он понимал, что подливает масла в огонь. И ему было больно слышать все слова, сказанные им же. Но о чём Чоромацу должен говорить в таком случае, если Осомацу совсем не понимает, что доставляет близким беспокойства своими действиями? — Ответишь что-нибудь? — Да, ты прав, — начал Осомацу, грустно улыбаясь, — я не знаю, почему порезался. Я эгоист, которому нужно внимание. Тогда, чтобы я не делал ничего тупого, просто останься со мной, и всё. Чоромацу удивился. Он не ждал подобного ответа. Он вообще боялся услышать ответ. Но слова Осомацу оказались такими… обычными, будто ничего не случилось, а это их обычных разговор. Это заставило Чоромацу вспомнить, почему он так любит этого парня — какими бы ужасными ни были обстоятельства, он продолжает вести себя как ни в чём не бывало, то есть глупо и беззаботно. — Ты не меняешься, — усмехнулся он и пристроился рядом с Осомацу, приобняв его. В доме и правда было холодно, так что он успел сильно замёрзнуть и был рад оказаться под одеялом. — Рассказывай, что случилось. Если что, я рядом. Сначала Осомацу замялся, но, почувствовав лёгкий поцелуй на лбу, решил всё же говорить: — Помнишь, когда мы пришли после Рождества сюда? — Так. — И ты сказал, что любишь меня… — И скажу ещё столько раз, сколько захочешь. — Я… я не ответил. — И что? — Чоромацу нахмурился. — Я всё равно знаю, что ты любишь меня. — А я… я нет. Чоромацу замолчал, не понимая, что Осомацу имеет в виду. — Что, если я на самом деле не люблю тебя? Может, мне просто некуда податься, поэтому я надеюсь на тебя, потому что знаю, что ты всегда поймешь, что я сделаю или скажу. Получается, я просто использовал тебя всё это время, сколько-то там лет нашей дружбы, чтобы потом вот так утащить за собой в яму… — Осомацу чувствовал, что на его глазах снова наворачиваются слёзы. Он так сильно хотел спать, сейчас, когда практически успокоился. Глаза ужасно болели. — Это из-за меня ты бросишь всё. Как же Ичико-тян, как же твои родители? Университет, друзья, учёба — всё зря, что ли? Не хочу я всё портить… — И после всего, на что ты пошёл в прошлом году, ты говоришь, что просто использовал меня? — Чоромацу резко засмеялся, сильно удивив Осомацу. — И всё-таки ты действительно не меняешься. Я в очередной раз говорю тебе, что сам выбрал, как ты говоришь, быть использованным. Я сам сказал все те вещи и никто меня не вынуждал. И я не думаю, что это действительно важно, любишь ты меня или нет, если нам всё нравится. Эти слова совершенно потрясли Осомацу. И всё? Он действительно мог не думать об этом? То есть… почему Осомацу даже не подумал о том, насколько это важно? Неожиданно всё оказалось очень просто. Он всегда любил, когда переставал беспокоиться. И несмотря на то что ему было стыдно за свои необдуманные действия, парень обрадовался. Конечно, совсем успокоиться теперь вряд ли удастся, но сейчас хотя бы стало легче. Особенно когда он понял, что наконец-то может поспать.

A century of your priceless time To commit a victimless crime.