Забытый эдикт

Бежать. Немедля бежать. Но куда? Леонарду служили только толстяк-повар и два лакея... вернее, уже один, потому что второй оказался подосланным убийцей. Хорошенький отряд! С таким даже из города не вырваться, что уж говорить о гонке по высушенной степи. Да и где его примут? Кому нужен неудачник, замешанный в покушении на Первого маршала Талига? Выдачи Леонарда станут требовать во всех странах Золотого Договора, и не найдется государя, способного отказать послам его величества. Насильственное возвращение на родину — меньшее зло. В Талиге хотя бы можно надеяться на пожизненную ссылку в захолустную крепость, а если его крови возжаждут кэналлийские рэи или морисские шады — проще сразу удавиться на собственной перевязи. Может быть, обосноваться за границей инкогнито? И каждый день засыпать, боясь, что проснешься от холодка стали у горла? Или скрываться, точно крыса, меняя приюты до конца своих дней. Как скоро он выдохнется от жизни беглеца? И чем, собственно, зарабатывать на эту самую жизнь? Навряд ли удастся взять с собой много денег. Никакому ремеслу он не обучен, а от военной службы уже давно с души воротит. Вот разве что податься писцом в стряпчую контору или преподавать талиг для иностранцев... Безумие... Билла еще не поймали, а он уже всерьез прикидывает, как обустроится в Гайифе! Да никто не позволит ему и шагу ступить за порог особняка, что уж мечтать о большем. «Сам ведь хотел, чтобы вопрос с арестом наконец прояснился. Получай». — Господин генерал! — сквозь гул мыслей прорвался обеспокоенный окрик Понси. — Господин генерал, что случилось? Леонард отдернул гардину. Понси смотрел на него с нескрываемым беспокойством, пальцы пытались протолкнуть верхнюю пуговицу в петельку чистого мундира. Его кожа еще отливала жутковатой синевой, но въевшаяся краска смоется со временем, а вот репутация приятеля «того самого Манрика» могла похоронить воинскую карьеру навсегда. — В герцога Алва стреляли, — ответил Леонард не своим голосом. — Корнет, идите в приемную. Сейчас дворец перевернут вверх дном, всем лучше быть на своих местах. Да... никому не сообщайте, что я предложил вам стать моим порученцем. По крайней мере до тех пор, пока я не улажу ваше назначение с Первым маршалом. Понси изумленно выдохнул, открыл рот, чтобы что-то сказать, но после нетерпеливого жеста попятился и вышел вон. За ним унесли лохань и ширму. О том, что в кабинете Леонарда побывали посторонние, теперь напоминали лишь синие ниточки просочившейся между паркетинами краски. Что делать? Как себя вести? Кто поверит, что он невиновен? Почему отец подставил его под удар, ни о чем не предупредив? Что делать?.. Леонард упал на жалобно скрипнувший стул, уставился невидящим взглядом в пустой лист. Написать отцу? Уж верно, Алва не откажет арестанту в праве на переписку. Но что писать? Обрушить на него град вопросов? «За что?..» «Почему?..» «Чем я вам не угодил?..» Леонард скомкал бумагу, над которой только занес перо. Нет, ему нельзя требовать объяснений. Нельзя вкладывать в руки врага оружие против собственного отца. Пусть даже тот не уставал повторять, что средний сын вечно витает в облаках, не одобрял его вкусы, а теперь походя предал, отдав на растерзание, как паршивую овцу. Если отец им пожертвовал, значит, считал, что так будет лучше для семьи. Но разве он, Леонард, сам не является ее частью? Разве он заслужил стать разменной пешкой в чужой игре? В коридоре загрохотали шаги, и Леонард напряженно выпрямился. Дверь распахнулась без стука. В кабинет ввалились двое кэналлийских гвардейцев, за ними вальяжной походкой следовал Алва. Быстро же они все выяснили. Не дожидаясь, пока его скрутят, Леонард расстегнул перевязь и опустил ее на стол, инкрустированные мелкими изумрудами ножны печально звякнули. — Неужели обойдемся без приступов ложной забывчивости? — Алва притянул оружие за гарду и скомандовал гвардейцам: — Обыщите его. Леонард не сопротивлялся, когда ему задрали руки и бесцеремонно ощупали бока, обшарили бедра, заглянули за отвороты сапог и оттеснили от стола. Смолчал, когда содержимое всех ящиков по очереди высыпали на пол, порушив идеальный порядок в письмах и документах. Это было противно, но что значила гадливость в сравнении с по-детски болезненной обидой на человека, которого Леонард, несмотря ни на что, до сих пор считал для себя самым важным? — Стало быть, вы не собираетесь отрицать свою вину? — Алва выудил из расползшейся кипы карту звездного неба, которую Леонард старательно перечерчивал несколько месяцев назад. — Не собираюсь, — подтвердил он. Щеки кольнул глупый стыд, словно на месте созвездий и туманностей красовались скабрезные картинки. — И даже готовы повторить свое признание письменно? — уточнил Алва. — А оно от этого сделается весомее? — Леонард брезгливо отступил от склонившегося над горкой бумаг гвардейца. Тот принялся перетряхивать подшитые стопки, сортируя их по одному ему ведомым признакам. Второй в это время застыл живой стеной слева от Алвы — изогнутое лезвие обнаженного кинжала будто светилось в лучах солнца. — Смотря в чьих глазах, — Алва потер переносицу. — Если готовы, то садитесь и пишите, что я скажу. Гарантирую, сговорчивость вам непременно зачтется. Он указал на посетительский стул, и Леонард занял его без лишних споров. На языке вертелась глупая отповедь в духе «Мне не нужны ваши подачки», но она больше подошла бы герою авантюрного романа, а в устах Леонарда, жалкого, запутавшегося в чужих интригах, прозвучала бы смешно. Он придвинул к себе чистый лист, обмакнул перо в чернильницу. — Я, Леонард, как вас там дальше, Манрик, — продиктовал Алва, — пребывая в здравом уме, добровольно признаю себя виновным в организации покушения на Рокэ, герцога Алва, когда тот исполнял обязанности Проэмператора Варасты, возложенные на него Советом Меча и лично Его Величеством Фердинандом Вторым, милостью Создателя королем Талига, — он заглянул Леонарду через плечо и, убедившись, что тот пишет, продолжил: — Тем самым я подверг Варасту угрозе полного обескровливания из-за налетов бирисских дикарей, а население прочих провинций — угрозе голода и вооруженного бунта, в чем полностью отдавал себе отчет. Что такое? — Но это же государственная измена, — возмутился Леонард. — А вы как думали? — отрезал Алва. — Не притворяйтесь дураком. Или в ваших фантазиях моя смерть имела иные последствия? «В моих фантазиях ваша смерть не фигурировала вовсе!» — хотел выкрикнуть Леонард, но сдержался. Что за игру ведет Алва? За государственную измену преступникам испокон веков рубили головы, а потом безжизненное тело четвертовали... Готов ли он к такой смерти? Готов ли он к смерти вообще? — Зачем вам эта бумага? — Леонард отложил перо. — Если моя вина очевидна, для чего вам мое признание? — С ним мне будет гораздо проще объясняться перед его величеством, — черты Алвы исказило что-то донельзя неприятное. Наверное, именно с таким выражением его соплеменники вершат кровную месть. — Ну же! Думаете, я буду ждать, пока вы соберетесь с духом? Либо вы пишете признание сами, либо его пишут за вас. Например, судебный секретарь при дознавательской службе. — Вы не посмеете подвергнуть меня пыткам, — ладони похолодели, и Леонард быстро сжал их, чтобы дрожащие пальцы не выдали его страха. Впрочем, таиться от Алвы было глупой затеей с самого начала. — Отчего же? — с издевательской любезностью спросил тот. — Мне ведь нужно узнать имена ваших сообщников... да и устрашить кое-кого не помешает. В последнее время вокруг меня слишком часто стреляют, и мне это очень сильно не нравится. Пишите. — Я не изменник и оговаривать себя не стану, — с трудом возразил Леонард. Пульс гулко бухал в ушах, сердце превратилось в кусок холодного желе, а трусливый голосок внутри жалобно поскуливал, умоляя подчиниться, сдаться, позволить другому человеку решать за себя, как случалось тысячу раз в его прошлой жизни. — Вот, значит, как... — недобро произнес Алва. Он подошел к двери и крикнул, выглянув в коридор: — Фернандо! Скажи, чтобы приготовили карету. Мы с генералом Манриком едем в тюрьму Рамелин.