Забытый эдикт

Сержант Эльваса почесал затылок, внимательно осмотрел ногти с траурными каемками, будто ожидал увидеть вместо грязи золотой песок, и лишь потом поднял взгляд на Дика. — Вы уверены, что все было именно так, дор? — Уверен! — не выдержал Дик. — Я что, пьян или болен, по-вашему? Не могу отвечать за свои слова? Проклятые проволочки! С каждой минутой гнев слабел, а вместе с ним слабело и желание отыграться на развязном мужлане, чьи насмешки, по чести, не могли задеть герцога с тысячелетней родословной. Объясняясь перед сержантом, Дик уже жалел о своей вспышке и настаивал на каре из чистого упрямства. Хорош же он будет, если теперь согласится, что ему все померещилось! Нет, дело нужно довести до конца любой ценой, не хватало еще, чтобы эти скоты почувствовали полную безнаказанность. Да и... какого Леворукого? Он имеет полное право на моральную сатисфакцию! — Я не подразумевал ничего такого, дор, — сержант примирительно склонил голову. — С вашего позволения я поищу господина полковника. — Иди, — Дик догадался, что последняя реплика требовала ответа, лишь после того как сержант и через полминуты не двинулся с места. Арестант стоял, вытянувшись в струнку, зато Фуэнтес с Ферентесом нагнулись один к другому и принялись перешептываться. Прачка с корзиной белья села передохнуть у кривой смоквы, ожидая пищи для сплетен; чуть поодаль околачивались любопытные барабанщики. Дик отвернулся. Если полковник Бадильо тоже выкажет недоверие его словам, впору будет заподозрить вселенский заговор. Конечно, для кэналлийцев он — чужак, покусившийся на своего, и они были бы рады саботировать его жалобу, но страх перед Алвой должен перебороть солидарность. Опять — Алва! Ему подчиняются только из-за Алвы, боятся тронуть из-за Алвы. А теперь начнут тихо ненавидеть. Да и закатные твари с ними! Пусть хоть лопнут! Он прав, и точка. Сомнения прочь. — Корнет Окделл, меня уведомили о сути ваших претензий, — от полковника Бадильо разило вином, на высоком лбу с залысинами поблескивали капли пота. Он остановился в тени изъеденного гусеницами винограда и принялся обмахиваться беретом. — И что вы предпримете? — буркнул Дик, когда стало ясно, что развивать свою мысль тот не намерен. — Разумеется, нарушать субординацию совершенно недопустимо, — опомнился Бадильо. — Равно как и распространять клеветнические, порочащие достоинство сплетни о тех, кто волей Создателя поставлен несоизмеримо выше простой солдатни. — Его взгляд задержался на расцарапанной щеке Дика, скользнул ниже, на разодранный о колючки рукав; густые брови пораженно взметнулись: — Мерзавцы позволили себе распустить руки? — Нет, — Дик тронул ранку, от которой тянулся кровавый след. Нужно будет умыться как можно скорее. — Это колючки. Бадильо облегченно вздохнул. — Думаю, обойдемся без военно-полевого суда, это ведь не кража и не убийство. Генерала Дьегаррона тоже не стоит беспокоить, дело и так ясное, а он отлеживается с раной. Стрелок... — Федерико Пасахес, дор, — вклинился тот с издевательской угодливостью. — ...Стрелок Пасахес, вы признаете свою вину? — Бадильо извлек из нагрудного кармана несвежий платок и вытер лицо. — Да, дор. — Раскаиваетесь ли вы в содеянном? — снятый берет снова принялся разгонять знойный воздух. — Нет, дор. — Уфффф, — Бадильо широко раскрыл глаза под набрякшими веками. — Ну тогда сотня плетей, раз вы упорствуете. — Нет! — выпалил Дик помимо воли. Оба — и обвиняемый, и его судья — повернулись точно по команде. — Боюсь, соберано не приветствует смертных казней, — осторожно проговорил Бадильо, — разве что для дезертиров, насильников и мародеров. Но если вы настаиваете... — Сотня — это много! Дик отлично помнил, как секли его самого, — разве о таком унижении забудешь? Конечно, в Дарзье не прибегали к плетям, однако даже вымоченные в соленой воде розги оставляли на коже жгучие полосы, что уж говорить об орудии, которое превращало спину в окровавленное мясо. Наверное, стоило на берегу съездить обидчику по носу. Тогда инцидент считался бы формально исчерпанным, но вдруг Пасахес решил бы дать сдачи? Вынести, кроме оскорбления, еще и тумаки? И от кого?! От сына нищих рыбаков или того хуже? — Какое количество удовлетворило бы вас? — так же осторожно спросил Бадильо. Он явно не понимал, как обращаться с Диком, и оттого походил на новичка-канатоходца, испуганно замершего перед толпой. «Никакое!» Естественно, ответить так Дик не мог. На самом деле его устроили бы даже простые извинения, будь они искренними и додумайся до них Пасахес сам, но тот, судя по ухмылке, считал себя чуть ли не героем, а своих командиров — чванливыми ничтожествами. Самое гадкое, что незаметно собравшиеся зрители, похоже, полностью разделяли его мнение. Чем дальше, тем более муторной казалась Дику вся сцена, он уже ненавидел себя за то, что заварил эту кашу, но слово дворянина должно быть твердо. Интересно, что скажет Алва, когда узнает о случившемся? Он ведь сам советовал обращаться к старшим по званию, еще в Тронко. — А сколько ударов предписывает устав? — От тридцати до сотни, зависит от того, насколько тяжкое оскорбление. — Думаю... тридцать — вполне достаточно. — Наглец еще будет благодарить вас за доброту, — Бадильо остановил взгляд на безусом барабанщике. — Чико! Распорядись, чтобы приготовили все для экзекуции. Пусть капитаны через час выстроят полк у холма с идолом. За пригорком, отделявшим роскошный луг от речного берега, шумел лагерь. Ветер доносил дым костров, отголоски песен и разговоров; в него вплетался стрекот кузнечиков, который становился еще громче оттого, что выстроенные в колонны солдаты хранили молчание. К тому времени, как по-южному крупные звезды сложились мозаикой знакомых созвездий, а полная луна высеребрила островки ковыли в степном разнотравье, у последней линии повозок соорудили помост из пустых ящиков, установили треногу, вбили в землю факелы, чтобы каждая из семи стрелковых рот хорошо видела преступника. Дик присоединился к своему десятку в первой шеренге, с тоской ожидая, что от него отшатнутся, будто от зачумленного, но люди ничем не выдали своей неприязни. Что ж, он тоже не выдаст, как тяжело стоять, купаясь в волнах чужой враждебности. — Привести рядового Пасахеса! — скомандовал Бадильо. Капитан Гальяна ободряюще кивнул Дику, серебряный ворон на его берете сверкнул отраженным светом. Награжденный злосчастным медальоном Фуэнтес вполголоса пообещал «заложить цацку», купить у маркитантов бочонок касеры и угостить всех, «кто пожелает обмыть новое украшение старины Пасахеса». Идею встретили одобрительным гулом, атмосфера немного разрядилась, и тут профосы привели раздетого по пояс арестанта. Он шел, запинаясь, будто пьяный, — да пьяным он наверняка и был, ведь крепкое пойло отлично притупляет боль. Взойдя на помост, царственным жестом поприветствовал свой полк, на что люди отозвались короткими смешками. Дик невольно ощутил прилив симпатии к этому смельчаку и паяцу. Пусть у Пасахеса язык без костей — ему хватает смелости отвечать за каждое острое словцо, в отличие от Фердинанда Оллара, чью жалкую жизнь охраняла целая гвардия во главе с братом Арно. Профосы привязали руки и ноги Пасахеса к деревянным перекладинам, сунули в зубы струганую палку и отошли, ожидая команды. Он вскинул голову, словно кого-то искал в рядах одинаковых мундиров, отсветы огня заплясали на смуглом торсе, под кожей взбугрились твердые мускулы. Полковник Бадильо подошел к помосту и торжественно произнес: — На тебя смотрит весь полк, парень, не опозорься! — он махнул экзекуторам: — Начинайте! И поживее, я сегодня еще приглашен на ужин к соберано. Барабанщик ударил, профос занес руку с плетью, но прежде чем та со свистом опустилась, Пасахес отыскал взглядом Дика и криво усмехнулся. Видимо, так звучало одно из неписаных правил армейской жизни: заслужил взыскание — не жалуйся и не проси пощады. Дик поднял ладонь, салютуя стрелку. Наказание было палкой о двух концах, оно всегда било по двоим, и будь он проклят, если до последнего взмаха отведет глаза.