Забытый эдикт

Водопад ревел, ледяные струи обрушивались на макушку Дика, хлестали по плечам и сгорбленной спине. Отражение луны дробилось тысячей искр в густой взвеси. Видит ли Жиль эту луну? Дышит ли тем же самым горным воздухом, что и он? Наслаждается ли ночной прохладой? Всем известно, что бириссцы выкалывали пленникам правый глаз, отрубали правую руку и оскопляли, прежде чем отпустить, но какая участь ждала тех, кто оставался в неволе? Дик попятился, зашипел, наступив на острую гальку, — бурлящий поток толкал под колени, упруго бился в лодыжки, почти сносил. Как он теперь покажется на глаза Алве? Как услышит из его уст свой приговор? Сердце тоскливо заныло. Может быть, он и не виноват, что Жиль такой дурак, только Алву вряд ли заинтересуют оправдания. Не справился — лучше бы и не брался. В конце концов, существует масса занятий, где он мог бы найти себя, не подвергая опасности ничью жизнь. Например, с утра до вечера играть на лютне. Или сочинять стихи... «Вышивать крестиком, — всплыл в памяти издевательский голос. — Что вы так сверкаете глазами? С вышиванием, милостью Создателя, обошлось?» Они вернулись в лагерь, когда солнце садилось между багряных вершин. На обратном пути стрелки помалкивали — проваленное задание заставило прикусить языки даже записных шутников. Гнев их обожаемого соберано темнел на горизонте, будто черная туча, но с рядовых какой спрос? — их разве что легким дождичком намочит. Дик знал, что молния алвовского недовольства ударит в него, и маленькая отсрочка, которую ему подарили очередные стрельбы, едва ли могла смягчить эффект от обидных слов. По телу прошла дрожь, зубы застучали. Обняв себя за плечи, Дик принялся выбираться на берег по скользким валунам. Водопад располагался в четверти хорны от лагеря, поэтому он не ожидал встретить здесь посторонних, — однако же и не удивился, когда в тени старой маслины различил чью-то белую рубашку. — Мне передали, что вы искали меня, — Алва отступил в сторону, освобождая путь к сложенной у растресканного ствола одежде. Вещи должен был стеречь Энрике, но, похоже, Алва его отослал. — Д-д-да, — Дик весь съежился, обнял себя еще плотнее, втянул живот. Ну и вид у него, наверное, — голый, мокрый, покрытый мурашками. Жальче не придумаешь. Но разве горделивая поза или парадный мундир помогли бы хоть что-то исправить? Он уставился в землю, потому-то и вздрогнул от неожиданности, когда ноздрей коснулся кисловатый пороховой дух, а на плечи упало широкое полотенце. Алва расстелил среди змеистых корней свой колет, приглашающе кивнул. Упрямиться было глупо, и Дик сел, все еще трясясь от озноба. Помедлив, Алва устроился рядом, чужое тепло приятно согрело бок. И почему только сам он не ящерица? Здесь, в Саграннах, серые, болотно-зеленые, рыжие твари дюжинами распластывались на раскаленных камнях, напитываясь солнечным жаром. Будь он, Дик, безмозглой рептилией — прижался бы к маняще близкому источнику тепла, наплевав на «а что?..» и «а как?..». Он попытался упереться подбородком в согнутые колени, но зубы до сих пор отбивали дробь — то ли от холода, то ли от смятения, — и Дик оставил эту затею. Хорошо, что Алва молчит. Можно вообразить, что он не злится, тяжелой сцены не будет, они просто выбрались за город искупаться в Данаре. Кровь согрела робкая благодарность за пару спокойных минут, и сразу же — видимо, на контрасте — по выстуженным мышцам волной прокатилась судорога. Придержав Дика за локоть, Алва развернул его к себе. Серое в полутьме лицо, ровная линия рта, распущенные волосы — он будто сошел со старого офорта, точь-в-точь Черный Гость из легенды об Элкимене. Дик хотел спросить, в чем дело, но успел лишь глотнуть воздуха, когда чужие кисти собрали складками полотенце на его груди и принялись осторожно растирать озябшую кожу. Сердце бухнуло о ребра, как било — о медный колокол, щеки и уши обожгло жаром, от такого простого жеста заботы (после недели в шкуре отверженного) перехватило дух. Дик едва осознал, как отклонился назад, упал на предплечья, не уходя — напротив, лишь сильнее подставляясь ласке; как опрокинулся на лопатки, провел пальцами по рукам Алвы, бездумно погладил их. Можно, наконец-то можно. До чего же ему недоставало этой свободы... Масличная ветка далеко вверху мерцала ягодами-звездами, на икры налипала земля, а Дика колотило — он сам уже не понимал почему. Дрожь шла изнутри — так, словно он долго-долго подпирал твердь небес и вот смог разделить свою ношу с другим человеком. Это была дрожь облегчения. Алва (Дик попытался мысленно назвать его «Рокэ», но сразу же понял, как это нелепо) склонился ниже, вьющиеся пряди мазнули по скулам, глаза налились чернотой, как у гальтарской маски. От него исходил запах пороха, пота, волос и кожи, а поверх — сладкой гайифской ракии; за поясом торчали пистолеты — холодная сталь делала образ довершенным, правильным, почти родным. Чего он ждет? Неужели о таком нужно просить вслух? Дик приоткрыл рот, из горла вырвался требовательный стон. Алва неровно выдохнул, и он, гоня прочь панику, дернул на себя жесткий воротник, ткнулся в шероховатые губы. Сам от себя не ожидал такого бесстыдства. Ай... да к Леворукому все! На него навалились — тяжело, тесно; вдавили в острые камешки и опавшие сучья, бедро Алвы врезалось между ослабевших коленей (от пистолетного дула на коже завтра расцветет синяк, но до того ли сейчас?), и Дик поддался натиску, уступил без борьбы. Пропустил чужой язык, млея от бережных прикосновений к небу; выгнулся, чтобы Алва мог жадно шарить вдоль спины, сжимать поясницу, притискивать к себе, будто стремился оставить в мягком воске его плоти свой отпечаток. Создатель, как же он хочет!.. Хочет именно его, не кого-то другого. Может быть, это значит, что он Алве дорог? Именно он? Биение пульса отдавалось повсюду, пальцы немели, грудь заполнял сладкий страх, точно его, Дика, поймали за руки, играючи оторвали от твердой земли и возносят все выше: с каждым мигом бездна под ногами становится глубже, и он уже давно должен кричать, но не может из-за пенящегося в жилах восторга. Если в Тронко Алва целовал его осторожно, словно пробовал на кончике ножа жгучую пряность, то теперь касался ртом подбородка, ямок под ушами, собирал капли с шеи и ключиц — как одержимый, как умиравший от жажды. Он пропустил ладонь между их телами, потянул завязки штанов, и Дика захлестнуло удовольствием, когда та же ладонь уверенно обхватила два возбужденных члена. Горячо, нежно, пронзительно. Он зажмурился, под веками забегали алые искры. Эта близость была совершенно незнакома — слишком много и сильно, до потери пространства и времени, до потери себя в ощущениях, почти до обморока. — Не надо, — просипел Дик. Алва застыл резко, как останавливаются кони на полном скаку, — подрагивая от желания снова ринуться наперегонки с ветром. Дику почудилось, что в первый миг тот попытался нащупать коленом опору, хотел отпрянуть, но передумал: приподнялся на локтях (ах, как же захотелось его вернуть!), под тонким льном рубашки напряглись мускулы. Зарылся в мокрые волосы Дика, большие пальцы очертили скулы. — Что не надо? — его голос звучал глухо, еле различимый за шумом воды. — Не надо, — повторил Дик бездумно и попытался объяснить: — У меня разорвется сердце. Я умру... Он осекся, поняв, какую чушь несет. Мысли медленно, словно легкие перышки, оседали на прежние места — вроде и не было сметшего их урагана, румянец сходил, и все тело, казалось, сейчас начнет потрескивать, как остывающая печь. Под ложечкой засосало. Алва рассмеялся нервно и коротко. Обнаженные зубы блеснули, череда выдохов прошлась по шее Дика жаркой волной. — Думаю, нам придется рискнуть твоим здоровьем. Квальдэто цэра!.. — Что? — Твои волосы в песке, а теперь и мои руки тоже. — Как же?.. Алва усмехнулся. Темнота многое скрадывала, но Дик дал бы голову на отсечение, что его усмешка была мечтательной. Совсем некстати в животе забурчало — в последние месяцы голод преследовал его как верная тень, и вместе с этим становились безнадежно узки в плечах мундиры с сорочками. Сейчас Алва скажет что-то язвительное... Но он смолчал, слишком занятый тем, что соединял цепью саднящих меток его ключицы и впадину, где буквой «V» расходились в стороны ребра. От щекотки все поджималось, Дик тронул разметавшиеся, жесткие, как проволочки, волосы Алвы, пригладил, заправляя за уши, и тот впечатался в его живот носом, щетиной, лбом — продолжай. А Дик замер, потому что соблазн толкнуться вверх скакнул за пределы людского терпения. Он ведь чувствует, не может не чувствовать! Зачем дразнит?