Забытый эдикт

В дверь забарабанили. Робер вздрогнул, с пера сорвалась клякса, испортив последнюю фразу в главе о кагетской кухне. От безделья чем только не займешься — даже сочинительством путевых записок. А что? Между прочим, за книгу об обычаях сагранских народов печатники в Агарисе заплатили бы приличную сумму. Робер невесело усмехнулся: годы, прожитые в нужде, научили его видеть вероятную выгоду в самых возвышенных занятиях. По двери принялись молотить кулаком. — Кто?! — Робер отодвинул бумаги к блюду с печеньем, где дремал Клемент. Огоньки свечей в старом, покрытом патиной канделябре заколыхались; возбужденные голоса, которых Робер еще миг назад не замечал, неприятно резанули слух. — Открывай! — отозвались нестройным хором из-за двери. По спине пробежал холодок, Робер поежился от дурного предчувствия. Новость от Альдо или Адгемара? Нет, тогда посланцы вели бы себя полюбезнее. Это Ворон явился под стены Барсовых Врат. Разве могло быть иначе? Ему благоволит Повелитель Кошек, закатные твари или сама земля — с такими покровителями берут любые твердыни. Непослушными руками Робер отпер засов. Створку с силой толкнули, он не успел попятиться и получил мощный удар в скулу, отчего под черепом полыхнуло болью, а на глаза навернулись слезы. С каких пор «барсы» не церемонятся с гостями? Или Робер для них больше не гость? В комнатушку ворвались злые как шершни бириссцы. Двое — с рассеченной шрамом губой и квадратной челюстью — сразу же кинулись за перегородку, к тюфяку Жиля. Тот черкал очередной сонет и лишь испуганно заморгал, когда его вздернули на ноги. — Что происходит? — возмутился Робер, потирая ушиб. — По какому праву вы вламываетесь... Я посол его высочества Альдо! Словам не доставало растерянного в бегах гонора. Робер смолк. Если он звучал неубедительно даже для самого себя, глупо ждать, что бириссцы проникнутся уважением к его дутому титулу. — По такому праву, — огрызнулся смутно знакомый коротышка. — Мильжа велел его доставить. Бошку рубить будет. — Ричард Окделл находится под покровительством моего сюзерена, — сообщил Робер. — Альдо Ракан — союзник казара Адгемара! Его слова пропустили мимо ушей, а схваченного под руки Жиля выволокли в коридор. Напоследок коротышка обернулся, прочистил горло и сплюнул, очевидно тем самым продемонстрировав свое отношение к обеим царственным особам. Закрыть за собой дверь стражники не удосужились, и Робер хорошо слышал топот кованых подошв по каменным плитам. За окном усилился разноголосый гвалт: во дворе перекрикивались люди, басовито лаяли псы, скрипел журавль колодца. Если начался штурм, стоило бы взять с собой шпагу, но искать ее долго, а время и без того утекало будто сквозь решето. Робер сунул за пояс пистолеты — спасибо все тому же проклятому безделью, они были вычищены и заряжены только пару часов назад — и чуть ли не рысцой поспешил за Жилем и его конвоирами. Над башнями цитадели повисла половинка луны; черное, будто закопченное заревом заката небо усеивали искорки звезд. Бириссцы не волновались — единственным признаком того, что угрозу Ворона восприняли всерьез, стал вчерашний приказ Мильжи удалить из крепости талигойских невольников, ведь те могли взбунтоваться и открыть ворота освободителям. Но иных приготовлений не велось: Барсовы Врата славились неприступностью, только безумец решился бы послать войско по прямому и широкому, словно дворцовая аллея, ущелью, где каждое бье пространства было давно пристреляно. Робер видел, как во внутреннем дворике собираются зеваки, слышал, как они самодовольно посмеиваются, спрашивают у часовых на воротах, близко ли равнинные овцы, и ему хотелось одернуть беспечных людей. Рассказать, что Ворон всегда совершает невозможное, послать, чтобы проверили, целы ли дальние посты у входа в ущелье, выстроить воинов в боевые порядки. Робер и сам чувствовал себя вороном — птицей, чей крик предвещает беду. Но он молчал, потому что не имел права заражать гарнизон своим страхом. Мильжа ожидал их на крепостной стене, расхаживая от пушки к пушке. Орудия Паона поставляла старые, однако исправные — возле каждого застыли гайифские артиллеристы с зажженными пальниками. Их старший офицер (вроде бы его звали Ламброс) жевал курительную смесь у единственной свободной бойницы и наблюдал за ущельем в зрительную трубу. Штурм, наконец-то штурм. Робер подобрался, с пугающей остротой ощущая, как уязвимо его тело без кирасы. Совсем скоро он вновь столкнется в бою с непобедимым Вороном, отомстит за уничтоженную семью или снова проиграет, и сказать, что сейчас он был благостен и умиротворен, как праведник в Рассветных Садах, — значило сильно погрешить против истины. Впрочем, эскалада пока не началась — бояться рано. Зато жизнь одного глупого, не в меру сентиментального мальчишки оборвется прямо на его глазах, если промедлить. — Я не рассчитывал, что моя угроза отвадит герцога Алва, — Мильжа проверил ногтем, хорошо ли заточена сабля. — Но слово, особенно если это слово дано врагу, надо держать. Помолись своему эсператистскому богу, чтобы он порадушнее встретил тебя на том свете. — Что он говорит?! — Жиль устремил на Робера непонимающий взгляд, светлые глаза почернели от ужаса. — Маркиз, они собираются меня убить?! Робер не нашел в себе сил для ответа. Вместо того он обратился к Мильже: — Оставь парня. Он же ни в чем не виноват. Мильжа... Я ведь уже пообещал тебе выкуп за него золотом! — Робер, я уважаю тебя, несмотря на то, что ты чужак, но для щенка уже все решено. Посули ты мне хоть луну с неба, ему это не поможет. — Мильжа... — Ты слишком мягкосердечен, — тот мотнул головой. — Подбираешь крыс, защищаешь сирых и убогих. Это хорошо для монаха, но не для воина. Уйди к себе и не смотри, если тебе тяжело, но не становись у меня на пути. Робер задохнулся от возмущения. После того как его братья погибли, а сам он пять лет сходил с ума от вины и тоски, отступиться? Опять? Чтобы умирали другие! — Что вы собрались делать? — подал голос Ламброс. — Мне здесь не нужны лужи крови, в которых будут поскальзываться мои ребята. Тем более на полпути к ядрам. Ищите для забав другое место. Мильжа вскинулся, и Робер его понимал: виданное ли дело, чтобы начальника Багряной Стражи прогоняли, будто нашкодившего мальчишку? Вдобавок — при подчиненных. Но Ламброс смотрел невозмутимо, со спокойной уверенностью; он ожидал, что наемникам позволят выполнять свою работу, и Мильжа, должно быть не желая выглядеть самодуром, уступил. Он дошел до конца стены, где ровная кладка смыкалась с отвесной скалой. Вдали бухнуло, но эхо не дало разобрать, откуда донесся звук. Тревога? Или у талигойцев сдали нервы? — Фасулаки, заряжай осветительными! — скомандовал позади Ламброс. — Давно пора было это сделать, — Дари возник совершенно бесшумно, или Робер просто его не заметил. Поверх кирасы он надел безрукавку из барсовой шкуры, сколол ее края гранатовой фибулой, опоясался кушаком с золотыми подвесками. Старик с родимым пятном на щеке принес пику, и ее наконечник блеснул в свете факела. На лицах воинов читались нетерпение и жажда крови: враг пришел к их воротам, все знали, что сойтись с ним в рукопашной Мильжа не даст, предоставив действовать гайифским канонирам, но каждому хотелось поучаствовать в расправе над забывшими свое место талигойцами. Как бы охотники и дичь не поменялись местами... Излюбленный трюк Ворона. Мильжа занес саблю, готовясь рубануть по шее белого как полотно Жиля. Тот втянул голову в плечи и отклонился назад, насколько позволяла крепкая хватка стражников. Его веки плотно сомкнулись, ресницы повлажнели, а губы кривила неестественная гримаса. Оставалось нанести один удар, но Мильжа медлил, будто в глубине души сам не желал расправы, и в сердце Робера затеплилась надежда. — Мильжа, ты совершаешь большую ошибку, — ради себя он не унизился бы до мольбы, но за чужую жизнь следовало бороться до конца. — Это не Окделл. Тебя обманули. Слышишь?! Это не О... — Уведите его, — холодно бросил Мильжа на родном языке. Чаши весов покачнулись, и отныне Жиль был обречен. Робер сжал челюсти. Мильжа окинул его брезгливым взглядом, какие предназначались трусам да пораженцам, и отвернулся, словно докучливого гостя уже стащили во двор. Было бы воистину странно, если бы он поверил выпаленному впопыхах признанию. Последняя ниточка, связывающая Робера с бириссцами, оборвалась. Что же... оставался один выход, и он перестанет считать себя человеком, если им не воспользуется. Пускай в результате погибнет сам. Быстро, пока потянувшиеся со всех сторон руки не сомкнулись вокруг его запястий, Робер выхватил пистолет, взвел курок и выстрелил. От грохота гайифских пушек заложило уши, но их залп никого не одурачил. Череп Мильжи раскололся, обломок кости вмялся внутрь, ближних воинов забрызгало красным и серо-студенистым. Время потекло медленно, как древесная смола, в нос шибануло пороховой гарью. Жизнь вокруг продолжалась: скрипели ведра, лилась вода на раскаленные орудия, а бириссцы смотрели на дымящийся пистолет в ладони Робера. Дари открыл рот в беззвучном крике, лицо старика с пикой вытянулось, стражники выпустили Жиля (тот осел на настил в полуобмороке) и обнажили сабли. Никто не ожидал, что Робер способен на большее, чем беспомощно мямлить. Но кровь маршала Шарло и маршала Рене может взыграть даже в самом никудышном Эпинэ. Последний потомок древнего рода... похоже, быть тебе и впрямь последним. В ответ на его безмолвную эпитафию с неба упала веревка. По ней на стену ссыпались черные, словно сажа, демоны.