Забытый эдикт

— Еще раз ты закричишь во сне, я тебя придушу! — тварь тряхнула Дика за плечи, горячее дыхание обдало лицо. Он лягнулся, в панике отпихнул ее обеими руками, а сам впечатался в изножье так, что от удара головой звонко клацнули зубы, притянул колени к груди. — Эй! Сердце частило, пульс отдавался под горлом будто стук пары молоточков, волосы надо лбом холодил пот. Дик выдохнул, медленно приходя в себя и стараясь понять, на каком он свете. — Прости. — Может, тебе у лекаря попросить травок? — в голосе Арно слышалось раздражение. — Хотя наши костоломы только конечности рубить мастера да от дурных болезней пичкать ртутной солью. Для расстроенных нервов другое нужно... Арно потер ушибленные ребра, поднялся с пола. В скупом свете луны Дик различил, как он взял покрывало с подушкой и швырнул на его постель. — Это еще зачем? — Чтобы душить было удобнее, — Арно пихнул его коленом в бедро и улегся, заняв добрую половину кровати. Дик не спешил последовать примеру друга. Пережитый страх слишком взбудоражил кровь, и теперь его охватила жажда деятельности — захотелось вскочить, пройтись по комнатушке. Небось в потемках сшибет какой-нибудь таз или кувшин и опять помешает спать бедному Арно. Нет, лучше выйти во двор, там светлее и набредешь только на часовых, которые не станут лезть без дела. — Я лучше проветрю голову. — Как знаешь, — отозвался Арно. Ночная прохлада пахла гарью и разворошенным сеном, в воздухе носилось предчувствие осени — наверное, по ту сторону Сагранских гор утро осыпает травы не ледяной росой, а серебром инея, ягоды шиповника наливаются багрянцем стылой крови, зрелые каштаны сами падают в ладони. Наспех сколоченные ступени прогибались под ногами. Донжон строили по всем правилам фортификационного искусства: к высокому входу не вело каменного крыльца, которым мог бы воспользоваться неприятель, хлипенькую лесенку бириссцы (точнее — отряд, предводитель которого первым додумался спрятаться) втянули внутрь, бросив сородичей на произвол судьбы. Когда люди Оскара очистили двор, дверь подожгли, загорелась и превращенная в баррикаду лестница, трусы задохнулись в мышеловке, куда сами себя загнали. Завыла собака, ей ответила осипшая товарка, у костра ругнулся часовой. Будто и не кипела здесь прошлой ночью битва не на жизнь, а на смерть. Впору было на манер олларийских стражников завопить: «Почивайте мирно, добрые горожане, в Барсовых Вратах все спокойно!». Дик поежился — но не возвращаться же за плащом? — обошел костер по широкой дуге, приблизился к колодцу, где, облившись холодной водой, довольно отфыркивался укрытый тенью человек. — Вам нужна вода? — незнакомец обернулся, и Дик расплылся в улыбке, узнав голос эра Робера. — Сейчас я закончу. — Не торопитесь, — поспешил сказать он. — Герцог, — эр Робер тоже узнал своего собеседника. — Уже за полночь, вам не спится? — Да, — Дик решил не распространяться о кошмаре, достаточно одного того, что эр Робер видел его в миг позорной слабости. — Вам тоже? — Я... — эр Робер замялся, но все-таки продолжил: — Я ходил отдать последнюю дань мертвому другу. Могилы копать — та еще закатная работенка. — Примите мои соболезнования, — промямлил Дик. — Я меньше всего достоин соболезнований, — грустно усмехнулся эр Робер. — Не желаете взглянуть на мое скромное обиталище в Восточной башне? На винтовой лестнице в нос шибануло ржавчиной — похоже, во время штурма здесь тоже укрылся кто-то из бириссцев, намереваясь подороже продать свою жизнь. Под ногами шуршала каменная крошка, наверняка выбитая из кладки срикошетившими пулями. Чем выше взбирался Дик, тем быстрее ему хотелось переставлять ноги: казалось, стоит замереть, нечаянно отклониться назад, и он покатится вниз, как маленький костяной шарик. Интересно, в Надоре лестницы были такими же крутыми? Он попытался вспомнить, но не смог и понурился. Эр Робер жил под самой крышей в полукруглой комнате, где разместились монашеская кровать, стол, скорее напоминавший высокую скамеечку для ног, и соломенная ширма. У окна скреблась не то мышь, не то крыса, в сиротливом лунном луче белело воткнутое в чернильницу перо. — Надо же, на мое добро никто не позарился, — эр Робер первым делом высек огонь и высоко поднял канделябр. — Когда тебя отказываются грабить даже мародеры, это говорит в большей степени о тебе, чем о них. — Герцог Алва строго наказывает за грабежи мирных жителей, — брякнул Дик и тут же мысленно обругал себя. Ну зачем было вообще упоминать это имя! Будто больше поговорить не о чем. Эр Робер смерил Дика нечитаемым взглядом и предложил: — Не желаете выбраться на крышу? Жиль Понси нередко сбегал туда, чтобы побыть в одиночестве. Поэтическая натура... Но вид с крыши башни, должно быть, открывается роскошный. Даже в ночные часы. — Почему бы нет, — Дик был признателен, что эр Робер не заострил внимание на его оговорке. После коротких сборов они влезли в камин — сначала эр Робер с ворохом шкур, потом он, Дик. Оттолкнулся от края решетки и, опираясь мысками сапог о крошечные выступы как о перекладины лестницы, вскарабкался по чистому дымоходу. Эр Робер бросил шкуры возле трубы, и они уселись плечом к плечу, одинокие, забравшиеся на высоту, где гнездятся только орлы и ворочаются с боку на бок облака. С гор налетел ветер — толкнул в грудь, как давно истосковавшийся пес, облизал лицо шершавым языком. Глаза заслезились, и Малая Кошка, обрисованная нечастым пунктиром, расплылась перед взглядом. Дик смотрел на близкие звезды, ощущая, что вся тяжесть его прошлого, настоящего и будущего осталась внизу, здесь можно быть искренним, ничего не боясь, не задумываясь над каждым произнесенным словом. — Расскажете о моем отце? — Конечно. Он дружил с Мишелем. Со мной общался лишь постольку-поскольку, но вдруг мои воспоминания чем-то пригодятся? Что вам хотелось бы узнать, герцог? — Вас не затруднит обращаться ко мне по-простому? — Как скажешь, Ричард. Надеюсь на взаимную любезность с твоей стороны. — Договорились. Я слышал, что отец любил некую Айрис Хейл?.. — Айрис? Помню, как же. Очень красивая девушка, и нрав — золото. Но герцогиня Эдит встала насмерть: дескать, не бывать приблуде Манрика следующей хозяйкой Надора. С того света обещала вернуться, если внук посмеет осквернить фамильный кров. — Звучит как зачин пьесы Дидериха. — Я ничуть не приукрашиваю. Твоя прабабка на смертном одре вырвала у Эгмонта клятву жениться на приличной девице из приличной семьи, а Мирабелла Карлион тогда слыла образцом добродетели. Видимо, Эгмонт решил броситься в крайность, раз уж по его воле все равно не вышло. — Они с матушкой не переносили друг друга? — Они редко виделись, чтобы проникнуться друг к другу сильной неприязнью. Помню, однажды видел, как Эгмонт на ярмарке выбирал горностаевые шкурки Мирабелле на накидку — значит, поладили в конце концов. Хотя ручаться я бы не стал, со мной не очень-то откровенничали. Дика не тянуло больше спрашивать. Он слишком привык утешать себя мыслью, что в Надоре царила любовь, все были счастливы, каждый день переполняло веселье, и узнавать нечто, способное разрушить его маленькую сказку, не хотелось. Эр Робер огляделся, словно опасался, что за ними могли шпионить, потом приглушенно кашлянул и заговорил: — Ричард, послушай... Прости за то, чего я сейчас коснусь. Может быть, ты сочтешь, что я для тебя — чужой человек и не имею права вмешиваться, но есть вещи, о которых нельзя молчать. Я очень виноват перед тобой, мы все виноваты, кто удрал в Агарис, и если бы я мог как-то тебе помочь, как-то облегчить твое положение... Ричард, достаточно одного слова. Тебе пришлось отвечать за грехи моей семьи, я не забуду этого никогда. — Эр Робер, — Дик не представлял, как вести себя после такого предложения. — Я клянусь, что дальше меня твои тайны не уйдут, — его голос срывался. — Клянусь своей честью и своей кровью. Если тебе нужен верный человек, помощник в любом деле, даже если просто захочешь выговориться — я никогда тебе не откажу. — Вы, наверное, думаете, что герцог Алва... — волнение эра Робера передалось Дику, по телу прокатилась дрожь. — Не говори, если не хочешь, — эр Робер сжал его запястье. — Он вовсе не... — начал Дик, но осекся. Что «не»? Не чудовище? Вряд ли будет уместно говорить об этом человеку, чья семья погибла из-за Алвы. Не принуждает делить с ним постель? Но произнести подобное у Дика не повернется язык. Оставалось самое простое. — Он учит меня фехтовать, и взял на войну, и подарил пистолеты, и дал лошадь... — Подарки сами по себе ничего не значат, — печально отозвался эр Робер. — Один мудрец писал: «Отними у богатого все, а потом верни половину, и он будет благодарен до гробовой доски». Думаешь, у тебя не было бы первой войны, или пистолетов, или лошади, или уроков фехтования, останься Эгмонт в живых? — Он хорошо ко мне относится, я говорю правду! — Дик не знал, как еще убедить эра Робера в своей искренности. — Он может сказать гадость, но не сделать. — Я верю, Ричард, — эр Робер успокаивающе кивнул. — Но знай: если он позволит по отношению к тебе что-то несовместимое с понятием дворянской чести, я... я не знаю, что сделаю, но ты больше не останешься с ним ни секунды. — Эр Робер, спасибо вам, — ошарашенно произнес Дик. — Прости меня, я говорю много лишнего, — эр Робер покаянно опустил голову, — но ты совершенно беззащитен перед ним. Стоит только представить, сердце сжимается. Герцог Алва — жестокий человек. Очень сильный. Я, конечно, ему не противник, но если потребуется пойти против него, чтобы спасти тебя, я не стану колебаться. — Я хочу убить короля. Вот кто по-настоящему жестокий и сильный, — вырвалось у Дика. В первый миг он испугался своих слов — ведь совершенно не думал о проклятом Фердинанде! — а потом понял: этот замысел стал настолько родным, что его уже давно не требовалось облекать в четкие мысли. Эр Робер нервно рассмеялся. — Ну что же, вероятно, это не лучший ответ для только что прощенного мятежника, но можешь на меня рассчитывать.