Забытый эдикт

Набалдашником трости Леопольд оттолкнул с дорожки сухую ветку, миновал арку из урготского винограда и остановился, чтобы перевести дух. Слева в груди кололо, но он запретил себе касаться больного места — по Тарникскому парку, наслаждаясь вечерней прохладой, прогуливались фрейлины, фланировали напудренные лоботрясы, из-за поворота в любой момент мог появиться патруль гвардейцев, а слух о телесной слабости графа Манрика порадовал бы слишком многих, чтобы допустить его рождение. Путь Леопольда лежал вниз: вдоль пыльной зелени, которую охраняли мраморные уродцы из гальтарских сказок, к фонтанам и искусственной запруде, где, по словам Фреда, его величество час назад уединился с кардиналом Руцием. Леопольд поджал губы в глухом раздражении. Выскочка Берхайм всю жизнь подбирал крошки за Штанцлером, а теперь, видите ли, король советуется с ним с глазу на глаз? Да он и сан-то принял как без году неделю! Леопольд никогда не осуждал короля вслух, тем более при свидетелях, но про себя частенько думал, что, выдвигая всякую шваль в ущерб испытанным людям, Фердинанд совершает ошибку. Еще издали стало ясно, что разговор короля и его советника на деле являлся строгой нотацией. Лицо Фердинанда выражало досаду, руки были скрещены на груди, мысок черной туфли приподнимался и опускался, словно король хотел придать веса особо гневным сентенциям. Берхайм выслушивал причитающееся, понурив голову, как виноватый школяр. — ...Действуйте тоньше и аккуратнее, — долетело до ушей Леопольда сквозь плеск воды, — такие откровенные нападки поймет любой. Думаете, он не поддерживает связи с Олларией!.. — Фердинанд обернулся и прервал отповедь. — Мне запретить информационные листки? — спросил Берхайм. — Нет. Но за опубликованную писанину вы отвечаете головой. Можете быть свободны. Берхайм поклонился и попятился к восточной аллее. Фердинанд, сгорбившись, помассировал лоб, прошелся вдоль остропикой ограды. За ней пара лебедей принялась с криками делить пойманную рыбину, белые крылья вздымали тучи брызг, а от тел расходились круги на оранжевой, изрезанной тенями глади. Птицы поселились в Тарнике еще при покойной королеве, как память о дворцах Эйнрехта, и с тех пор прижились, став местными знаменитостями. — Подойдите, господин тессорий, — Фердинанд выглядел усталым, но смотрел цепко. Леопольд знал, что, несмотря на тяжелый день, будет выслушан со всем возможным вниманием. — Сядьте... Нет-нет, сядьте. Вид у вас неважный. Леопольд хотел возразить, что негоже ему сидеть, пока король на ногах, но проглотил непроизнесенное и опустился на спину изваяния с бычьей головой, прислонив трость к бедру. Хоть какую-то милость он заслужил. — Я не молодею, ваше величество, — за последние недели Леопольд сильно сдал, что безжалостно демонстрировали зеркала и отмечали знакомые, — никто из нас не молодеет. Однако спешу вас заверить, что мое пошатнувшееся здоровье не помешает мне с прежним усердием исполнять свои обязанности. Он лукавил: со дня, когда пришло письмо из Тронко, все ведомственные заботы — контроль за налогами, государственные займы, отчисления ренты — легли на плечи помощников, но им Леопольд верил как себе и не ждал удара с этой стороны. В груди снова кольнуло — перед глазами встала меловая белизна бумаги и строки, выведенные рукой Коломбы, самой непокорной из его дочерей: «Отец, Леонард совсем плох, его пытали»... — Почему же тогда вы желали поговорить? — спросил Фердинанд. — Я снова хочу просить за своего среднего сына, — голос Леопольда осип. — Ваше величество... — Мы знаем, в чем его обвиняют, — перебил Фердинанд. От участливого тона не осталось и следа, серые глаза налились сталью. — Покушение на Проэмперадора Варасты и нашего кузена. Вы допускаете, что человека, сознавшегося в подобном преступлении, возможно помиловать? Вот как заговорил?! Отчего же семейные узы не помешали ему нанести Алве оскорбление, которое смывается только кровью? Или это был родственный обмен любезностями: один наградил кузена рогами, а тот в отместку — ославил мужеложцем перед всеми Золотыми землями? — В последний раз мы роднились перед Двадцатилетней войной, когда Эухения Алва подарила Талигу короля Карла, а Маргарита Оллар — маршала Алонсо, — с нарастающим холодом продолжал Фердинанд, — однако королевская кровь остается королевской кровью, как бы мало ни текло ее в жилах нынешнего герцога. А королевская кровь должна быть неприкосновенна. Во всяком случае, до тех пор, пока ее обладатель не выкажет враждебности существующему порядку. — Ваше величество, — Леопольд тяжело поднялся, смотреть на короля снизу вверх было уж слишком неуютно, — клянусь вам, это признание вырвали под пытками! Мой сын — человек романтического склада, он никогда не додумался бы до наемных убийц, даже если бы между ним и герцогом Алва существовала смертная вражда. Но вражды нет, ей просто неоткуда возникнуть. Не спорю, герцог — сложный в общении человек, и иногда он позволяет себе высказываться чересчур резко, но Леонард скорее сам бы вызвал его на дуэль, чем подослал вместо себя отребье вроде Крейвена. — Рокэ Алва — очень хороший фехтовальщик, — заметил Фердинанд, — дуэль с ним, вероятнее всего, завершилась бы смертью вашего сына. Можно допустить, что он только проявил дальновидность. — Но Леонард — не трус! — Леопольда захлестнула беспомощность, по спине и предплечьям побежали мурашки, как бывает, когда на знакомой до последней щербинки лестнице нога проваливается в пустоту. Неужели он просчитался? Проклятье! — И как же, по-вашему, его лакей решился стрелять в герцога, если не по прямому приказу своего господина? — приподнял брови Фердинанд. — Я могу лишь предполагать, — никогда прежде собственная ложь не казалась Леопольду настолько сомнительной, — наверняка слугу подкупил человек, желающий прикрыться нашим именем. Очернить, стравить с Первым маршалом и его друзьями. Ваше величество, умоляю вас, не позволяйте навету разрушить жизнь моего сына. Он — ваш верный слуга, пострадавший от того, что герцог Алва превысил свои полномочия. Где это видано, пытать дворянина как последнего бродягу? Вся наша семья возмущена беззаконием... — Кодекс Франциска гласит: когда лицо знатного происхождения подозревают в государственной измене, король, регент либо Проэмперадор может подписать указ о чрезвычайных мерах дознания, — отрезал Фердинанд. — Таковой указ приложен к протоколам допроса, и господин супрем уже подтвердил его правомочность. Кроме того, — на лицо Фердинанда нашла тень, — вы помните, почему один из ваших лакеев, некий Джереми Бич, попал в Багерлее? — Разумеется, — Леопольду было тяжело говорить: мысли еле ворочались, а язык сделался непослушным, как деревянная чушка. Ведь он поверил, что Фердинанд будет счастлив избавиться от зарвавшегося кэналлийца! Но тогда их разговор с глазу на глаз протекал бы в совсем ином тоне. Неужели все погибло? Неужели? Нужно собраться. — Надеюсь, ваше величество знает, что мерзавца схватили через три недели после того, как я прогнал его со службы? Я не могу отвечать за его бесчинства. — Вы помните, в чем его обвиняли? — продолжал давить Фердинанд. — И в чем он обвинял вас? — Насколько я понял, он пытался ограбить виконта Сэ, когда тот навещал любовницу? Наглецу хватило дерзости сказать, будто я послал его разбойничать на ночных улицах. Вот уж абсурд! Если ваше величество ознакомились с обстоятельствами этого дела, то вам наверняка известно, что перед лицом судейских Мелло и Лаферте я полностью оправдался. — Он стрелял в виконта Сэ. Господин супрем был столь любезен, что рассказал нам историю Джереми Бича, когда из Тронко пришли новости о покушении на герцога Алва. Очень сожалел, что этого проходимца слишком быстро спровадили на виселицу, как обычного бандита. — Ваше величество считает, что Джереми Бич не был обычным бандитом? — недоверчиво спросил Леопольд. Растерянность в голосе была искренней — с каждым вопросом короля почва будто бы все дальше уходила из-под его ног, он утрачивал душевную опору, а с ней — и силы отбиваться от нападок. — А вы не находите, что это странное совпадение? Сперва ваш человек, пусть и уволенный со службы, стреляет в оруженосца, а затем человек вашего сына стреляет в эра? Так и напрашивается мысль, уж не произошла ли в первый раз досадная ошибка? — рот Фердинанда саркастично изогнулся. — Вы мне не верите, — с горечью произнес Леопольд. Он проиграл, следовало хотя бы сохранить лицо напоследок. — Мне нечего сказать в свою защиту, кроме того, что я и мои сыновья честно служили на благо Талига много лет. Если Создатель справедлив, рано или поздно моя невиновность, как и невиновность Леонарда, станут совершенно очевидны. Пока же, не в силах терпеть беспочвенные подозрения, я могу лишь попросить ваше величество принять мою отставку. И, разумеется, на руку Айрис Окделл мой сын больше не претендует.