Забытый эдикт

Конь Лионеля схватил зубами ромашковый букет и потянул на себя. Старая цветочница, которой он принадлежал, не могла отойти — толпа торговцев перед запруженным мостом становилась плотнее и гуще, — а ударить лошадь вооруженного дворянина, видимо, побаивалась. — Эй! А ну-ка, убери морду! Не желая оказаться в центре склоки и привлечь к себе лишнее внимание, Лионель потянулся к кошелю и бросил ей золотой талл. — Благослови вас Создатель и святая Катерина, — цветочница поклонилась, тронула висящий на шее образок. Лионель слишком поздно осознал, что красная цена полевым цветам — пара медяков, и небогатый офицер, каким он хотел прикинуться, скорее прикрикнул бы на горластую старуху, чем начал швыряться золотом. Да уж, прознатчика из него не выйдет. Но он и не стремится к этим лаврам. — Что это ты, Хильда. Ведь сроду богомолкой не была, — проворчала другая цветочница, покосившись на изображение святой. — Третьего дня наша добрая королева раздавала их в церкви Катерины-Мученицы и просила молиться за короля и наследного принца, — ответила Хильда. — Вот я и взяла. А чего бы не взять? И помолюсь за нее, бедняжку, если тебе любопытно... Лионель не дослушал — проезд освободился, и он пустил лошадь к мосту, расталкивая людей. Вслед выкрикнули ругательство, но оно потонуло в уличном гвалте. Полгода придворной службы истекли, и Лионель до середины зимы мог свободно располагать собственным временем. Мог навестить Савиньяк, где мать и без него прекрасно справлялась с хозяйственными хлопотами; мог осесть в Олларии, развлекая себя вином и вьехарроном; мог остаться в Тарнике, но лишился привилегии сопровождать Катарину на официальных выездах. Неофициально она никуда не выходила — играла на арфе, читала благочестивые книги, составляла букеты из срезанных в парке цветов. Замужним матронам во главе с Анхеликой Придд пришлась по нраву новая жизнь, те, кому было некуда идти, вроде Розалин Дрюс-Карлион, с ней смирились, но прочие фрейлины дружно роптали от порядков, которые Дженнифер Рокслей громко называла монастырскими. Под разными предлогами затворницу Катарину покинули Иоланта и Лионелла Манрик, Леони Дорак, Анна и Антуанетта Карье, исход прочих был не столь красноречивым, однако знаковым. Крысы бежали с тонущего корабля — кто-то решился на это сам, остальным приказывали отцы, мужья, братья. В груди у Лионеля сдавило: он будто стоял за плечом сильного игрока, который в душевном помутнении только что спустил свой последний козырь. Неужели Катарина сдалась без боя? Сложно поверить, но ведь она даже не пыталась бороться за власть с Ивонн Маран. Может быть, Штанцлер шантажом принудил ее сдаться? Не похоже. В его интересах напротив — всеми силами поддерживать ручную королеву. Что же тогда? Почему они бездействуют? Люди Чести считают Фердинанда отработанным материалом? Фигурой, которую пора снять с доски? Но он не слабак, не марионетка, хоть и благоволит Колиньярам больше, чем следовало бы; народ в меру доволен им, знать — тоже, если забыть о горстке возмущенных судьбой Окделла (а вернее — обделенных королевскими милостями); Фердинанд не ведет затяжных войн, не устанавливает новых податей, сложно будет расшатать под таким трон. На что же они надеются? На Рокэ? Давал ли он им повод? Если нет — вероятнее всего, нет, — то Штанцлер просто сказочный глупец. Или Лионель совершенно не понимает его целей. Вокруг особняка дремотно шелестели вишни, по ограде расхаживали голуби, во дворе шаркала метла. Лионель остановил жеребца у черного хода и заколотил дверным молотком. — Хозяин не принимает! — буркнули из-за калитки. — Я от Эридье! — ответил Лионель условленной фразой. Калитка со скрипом приоткрылась. Возникший в зазоре Габриэль окинул въедливым взглядом его серый камзол, серую шляпу с белым пером, короткий плащ. Задержался на лице и пропустил. Потому что с недавних пор Лионель и был настоящим хозяином этого дома. ...После встречи с мэтром Капоттой он долго не мог опомниться: метался по кабинету, стискивал кулаки, замирал и вскидывал голову, с силой зажмуривая веки. Вспоминал встречи с Катариной — мимолетные, юношеские. Даже в семнадцать она не сотрясала воздух пустыми клятвами, словно предвидела, что их любовь прибьет градом из дурных новостей. Новость о мятеже Борна. Новость о смерти отца. Новость о королевской свадьбе. Знала ли Катарина секрет матери с самого начала? Вздор! Важно ли это? Но надо же о чем-то думать, чтобы не спятить с ума! Лионель не злился из-за обмана — на ее месте свое истинное происхождение выдала бы только святая или беспросветная дура, а Катарина не была ни той, ни другой. Он задыхался от щемящего чувства, коварного, как трещина в сплошной породе, как отравленный шип на золотом ободке, как желтая, серая, черная лихорадка. Жалость перехлестывала через берега напускного цинизма, корка льда таяла, желание защитить холодную и целеустремленную женщину, которая вдруг оказалась уязвимой перед своим заклятым союзником, воскресило в Лионеле все то, что, казалось, умерло безвозвратно. И он понял, что подспудно был давно к этому готов. — Господин граф, семь вечера. — Спасибо, Габриэль. Вишневые листья укрывали балкон второго этажа кружевным пологом. Сквозь густую зелень Лионель видел улицу Голубей — широкую, вымощенную брусчаткой; каменный забор с противоположной стороны, бронзовые дубовые ветви на воротах, дом. Серый, невзрачный, с деревянной крышей и распахнутыми окнами. Дом Августа Штанцлера. Мир прислуги — особый мир, и слухи здесь разносятся быстрей ураганного ветра. Поэтому когда Юлия Грис, Штанцлерова экономка, лишь заикнулась, что подыскивает честную и трудолюбивую девушку на место старухи-горничной, которая, не иначе, прибыла из Дриксен на одной телеге с папашей своего хозяина, прознатчики Лионеля уже были начеку. У одного из них тут же нашлась смышленая племянница, и ее направили в «дубовый» особняк на улице Голубей. Лионелю повезло. Первой удачей стало то, что девушку сразу взяли на службу, а второй — что Штанцлер, переселяясь на лето в Тарнику, оставил ее поддерживать порядок в столичной резиденции. План поджога явился ему внезапно, как озарение свыше. Пропитать маслом пеньковые шнуры и протянуть их под потолком, через чердак, балки верхнего этажа, дымоходы, слуховые окна, люкарны, пропустить сквозь книжные полки в библиотеке, сквозь щели в панелях, а потом поджечь, когда в доме почти не останется слуг — такое вполне по силам рослой и крепкой Дезире Рамю, которая могла надолго задержаться в любой комнате под предлогом уборки. Чтобы все подготовить, Лионель дал ей десять дней, а сам тем временем нашел человека, согласного перевернуть вверх дном покои и кабинет кансилльера в Ружском дворце, ничего оттуда не прихватив. Показал ему секретный ход, проинструктировал — если загонять, то загонять с двух сторон. Вряд ли Штанцлер возит дневник Каролины Борн с собой. Но сомнительно и то, что он хранится дома. Про место службы даже говорить смешно. Однако есть шанс, что, ощутив себя в опасности, старый гусь решит проверить сохранность настоящего тайника, тем самым выдав его расположение. Разумеется, при условии, что проклятый тайник вообще существует и находится в Олларии. Дело, конечно, рискованное, но он должен был существовать, потому что Катарина никогда не повелась бы на пустые угрозы. Значит, она видела дневник с откровениями матери, и, если только за прошедшие годы компрометирующие бумаги не переправили в Дриксен, Лионель их найдет. А если переправили — грош им цена. Он извлек из кармана луковицу часов, вгляделся в золоченые стрелки, а когда вновь посмотрел за окно, над крышей «дубового» особняка уже вился дымок.