Забытый эдикт

«В день двадцатый месяца Жемчуга, иначе говоря Летних Волн, жены трех уважаемых каменщиков обратились к квартальному старшине и приходскому священнику с жалобой на свою соседку Хуаниту Рамирес, обвинили ее в колдовстве и наведении порчи. По словам почтенных горожанок, оная Хуанита с помощью зелий и ведьмовских ритуалов привадила к себе их мужей. Еще она угощала детей пирожками, после чего дети слегли со страшной резью в животах...» Карету тряхнуло на выбоине, и Август потерял строчку. Впрочем, дочитывать «Вестник Олларии» не было смысла: он просматривал информационные листки Берхайма уже четвертую неделю подряд и научился предугадывать их содержимое. На первой странице — новые указы короля или декреты министров, дальше — сообщения о свадьбах, смертях и рождениях среди дворян, прогнозы цен на зерно, объявления от лавочников, молитва к святому, в чей день выходил номер. Под конец следовали городские новости. Из прошлого выпуска Август узнал, что двое кэналлийских пьяниц сожгли трактир «Золотой желудь», из позапрошлого — что по вине кэналлийского извозчика в Данаре утонул знаменитый ювелир, сегодня сообщили о ведьме Хуаните. Писаки Берхайма не лгали — даже в густонаселенной Олларии многие жители знали друг друга, так что кормить народ выдумками долго не вышло бы при всем желании. Они лишь отбирали в печать то, что требовалось нанимателю. Фердинанд прекрасно усвоил урок, который преподали ему памфлетисты, и решил сам управлять мнением народа. Недурно. Август мог только одобрить такую сообразительность. Созерцать плоды своих трудов было приятно, поэтому Август улыбался всю дорогу до Тарники. Но стоило карете остановиться перед аккуратным дворцом с черными карнизами и округлыми башнями в гальтарском стиле, как он напустил на себя донельзя скорбный вид. В точности такой, какой подобает человеку, ездившему осматривать пепелище собственного дома. Как ни удивительно, но Августа практически не волновало, кто поджег особняк на улице Голубей и кто обыскивал кабинет в Ружском дворце. Он чуял, что миссия всей его жизни подходит к концу, отчего сердце наполняла легкость, а по загубленному добру он сроду не сокрушался. Придворные дрязги походили на муравьиную возню — не все ли равно ему, почти свободному, кто желает насолить «старому больному кансилльеру»? Хоть Алва. Хоть Колиньяр. Хоть отчаявшаяся Катарина. Он прощал их скопом и, мысленно посмеиваясь, благословлял на дальнейшие подвиги. Фердинанд никогда не примирится с герцогом Кэналлоа — вот единственное, что имело вес в его глазах, что он считал главным своим достижением. На это им не повлиять, а остальное — пыль. Катарина сидела за арфой, принцесса Октавия в пышном голубом платье перелистывала ей ноты. Август увидел мать и дочь, стоило дежурному гвардейцу приподнять портьеру, чтобы доложить о визитере. Скверные комнаты... Архитекторы и каменщики будто сговорились построить северное крыло темным, продуваемым сквозняками, а сумрачные драпировки лишь усиливали гнетущий эффект. — Здесь тихо, — заметил Август, когда они покончили с приветствиями. Катарина прекратила игру, и теперь анфиладу наполнял только шорох ткани — придворные дамы продолжали вышивать. Ни смеха, ни возгласа, ни звука торопливых шагов. — Как в монастыре? — Катарина невесело усмехнулась. — Мне уже говорили. Ничего странного, если сюда никто не заходит. — Совсем никто? — Август улыбнулся маленькой принцессе, которая таращилась на него во все глаза. — Даже наш новый кардинал? Вы ведь кузены. Звякнуло. Одетта Мэтьюс уронила наперсток, тот закатился под стол, и Октавия вспорхнула со своего пуфа, чтобы отыскать вещицу. Знает ли Катарина, что совсем скоро расстанется со старшей дочерью, к которой так сильно привязана? Гамбрин шепнул Августу по секрету: если война в Саграннах примет неблагоприятный для Паоны оборот, император пойдет на вынужденный союз с Талигом, лишь бы Фердинанд велел Алве отвести войска от кипарской границы. Катарине следовало бы подготовиться к этому удару, но в комнате было слишком много ушей, чтобы выбалтывать государственные тайны. — В последний раз я видела его еще епископом, — пожала плечами Катарина. — А как ваши дела, граф? Август коротко пересказал последние новости, выслушал положенные сожаления и поймал на себе жесткий взгляд. Катарина хотела знать, зачем он пришел. Что же, она имела на это право. — В Эпинэ многие возмущены тем, как король обошелся с вами, — сказал Август, не понижая голоса. Это заявление ничем не могло его скомпрометировать. На правах старого друга семьи он сочувствовал покинутой мужем женщине, и пусть устыдится тот, кто увидит здесь нечто большее. — Меня там еще помнят? — спросила Катарина с затаенной надеждой. — Вас помнят как добрую и щедрую королеву, а нынешние хозяева провинции уже успели совершить ошибки, которые сильно возмутили простой народ и мелкое дворянство. Новый губернатор слишком любит деньги. Из-за взяток он преступил закон. Я знаю это, потому что люди ищут справедливости в королевской канцелярии. Но его величество пока отказывается принимать жалобщиков. — Мне не хотелось бы, чтобы моя родная Эпинэ вспыхнула как факел, — голос Катарины звенел от тревоги; в глазах, напротив, блестела радость. Август позволил ей насладиться этим чувством, а потом добавил: — Если до столицы дойдут слухи о волнениях, я буду вынужден отправиться в Эр-При, чтобы разобраться со всем на месте. — Разве не армия усмиряет мятежи? — глаза Катарины доверчиво распахнулись. Август сощурился. Она что, серьезно пытается поймать его на крючок, пустив в ход показную наивность? Или маска так крепко приросла к лицу, что Катарине больше не под силу снять ее? Уловив его недоумение, она опомнилась и покаянно улыбнулась. — Армию привлекают, когда по-другому пожар не потушить, — ответил Август. — Но я надеюсь, что мне удастся затоптать первые искры. — О, разве с вашим опытом на государственной службе может быть иначе, — Катарина многозначительно приподняла уголки губ. — Я верю, в Эпинэ вы сделаете все, что от вас зависит, и даже больше. Август утвердительно кивнул. Все, что от него зависит, и даже больше, чтобы подлить масла в огонь. Именно на это она и рассчитывает.