Забытый эдикт

Ги лениво осмотрел танцующих. Гайифцы предложили Фердинанду выдать принцессу Октавию за принца Александра, это совпало с первыми ночными заморозками, и двор вернулся в столицу. Прием в доме Рокслеев посетили сторонники обеих партий: Савиньяк с отчужденным лицом вел в контрдансе свою кузину Карье, Эльза Фарнэби улыбалась Арнольду Манрику, племянница покойного Сильвестра, по-птичьи склонив голову, выслушивала комплименты от одного из младших Валмонов. Прямо за ними, под аркой, украшенной цветными фонарями, Иорам пытался разговорить наследника Приддов. Ги знал за ним привычку докучать пустой болтовней людям, слишком воспитанным, чтобы открыто грубить в ответ. Иорам провоцировал их, вежливых, затянутых в упряжь из правил приличия, любителей поддеть собеседника, желательно так, чтобы тот ни о чем не догадался. Они язвили, но братец умел посмеяться над собой, и отточенные остроты наносили ему ровно столько же вреда, сколько вышивальные иглы — пуховой перине. Это повергало острословов сначала в неловкость, а затем и в бешенство. На сей раз, видимо, Иорам промахнулся с жертвой — Валентин Васспард уже дважды бросал взгляды на эра, будто просил у него защиты от слишком назойливого гостя. Но маршалу Генри сейчас было не до оруженосца: под руку с Дженнифер он приветствовал Кристину Гамбрин, жену гайифского посла. Музыканты заиграли тише, контрданс сменила плавная мелодия, под ее аккомпанемент можно было поговорить, не повышая голоса. Маршал Генри принялся знакомить гостью с присутствующими, Дженнифер осталась одна. Ги заметил, как она подала веером знак оруженосцу Килеан-ур-Ломбаха. Кажется, начиналось самое интересное. Аделаида Феншо-Тримэйн и Алиса Карлион пришли к тому же выводу — обе дамы синхронно переместились в круг света, который отбрасывала главная люстра, чтобы ничего не упустить. Известие о новом романе графини Рокслей должно было завтра облететь все гостиные, но Ги надеялся, что эта сплетня станет отнюдь не главной. Благослови, Создатель, любопытство! Дженнифер пустила в ход весь арсенал соблазнительницы: улыбалась, играла веером, стреляла глазами. Округлая грудь натягивала шелк корсажа, когда она смеялась над шутками Эстебана Сабве, а тем временем свободная от веера рука рассеянно теребила складки верхней юбки. «Волнуется», — подумал бы непосвященный зритель, но Ги знал, что сейчас Дженнифер медленно накручивает на палец багряную тесемку, второй конец которой был продет сквозь особые петли с изнаночной стороны ее фижм. Эта тесемка придерживала аккуратно сложенное письмо — над текстом они с Иорамом корпели целый день, — и как только Дженнифер вытащит тонкий шнур, письмо упадет на пол, а дальше оставалось только преподнести его в нужном свете. Ги приблизился, чтобы подыграть ей в случае чего. — ...Скупится поставить больше тысячи таллов зараз, — Сабве пыжился, изо всех сил желая впечатлить собеседницу. — В салоне Марианны его бы даже за карточный стол не пустили. — Маркиз, — холодно произнесла Дженнифер, ее веер со щелчком захлопнулся. — Вы, очевидно, забылись. В моем доме не место разговорам об этой особе. Она отступила на шаг, из-под края юбки показался белый прямоугольник. Сабве прижал его мыском туфли, ничего не заметив. — Простите мою оплошность, графиня, — он склонил голову, улыбаясь самодовольно и дерзко. Должно быть, эта улыбка и насмешливые черные глаза сгубили не одну девицу из Приморской Эпинэ, но Дженнифер на своем веку повидала целый сонм красивых мужчин, из которых Эстебан Сабве отнюдь не был самым представительным. — Я не настолько добра, чтобы прощать всех подряд, — ее губы капризно изогнулись. — Но я же совершенно особенный! Единственный и неповторимый! — шутливо вытянулся Сабве. — Скажите только, как заслужить вашу милость, и я все исполню. — Неужели? — Дженнифер смягчилась. Отступила еще на шаг, придирчиво оглядела кавалера с головы до пят. — Пока не вижу ничего особенного. Кстати, вы уронили письмо. — Что за письмо? — Сабве посмотрел вниз. — Это не мое. — Он отпихнул листок и вновь поднял взгляд на Дженнифер. — Я жду от вас условий, на которых будут приняты мои извинения. — Мне очень лестно, что ради меня вы попираете ногами послание какой-то бедняжки, — усмехнулась она, — но, как женщина, которой доводилось переживать неудачи в любви, не могу одобрить этой жестокости. — Графиня, — Сабве улыбнулся еще шире, — клянусь вам, это не мое письмо. Если какой-то олух выронил его во время танца — горе ему и той, кому не посчастливилось в него влюбиться. — Оно до такой степени не ваше, что я могу попросить вас поднять его и прочесть вслух? — лукаво спросила Дженнифер. — Буду рад доставить вам это удовольствие, — Сабве поклонился. — Так доставьте, — велела Дженнифер. Ги едва не расхохотался в голос. Болван загнал себя в тупик — теперь, даже если он разгадает их замысел по ходу чтения, сделать ничего не сможет. Любые попытки оправдаться лишь сильнее убедят здешних сплетниц, что он виноват. Килеан-ур-Ломбах не шевельнет и пальцем, чтобы вытащить оруженосца из лужи, старших Колиньяров здесь нет, значит, ему не спастись. Но Эстебану Сабве было далеко до подозрений. Выпрямившись и расправив плечи, он принялся громко зачитывать строки письма. Если прежде к их с Дженнифер беседе прислушивалось лишь несколько человек, то теперь в зале стихли все разговоры. — «Мой милый Паоло, — громко начал Сабве. — Пишу вам в последний раз, хотя одному Создателю известно, какую боль причиняет это решение вашей Франческе...» Публика, не дыша, внимала сердечным излияниям девицы, назвавшей себя и своего возлюбленного именами героев из модной трагедии. В особо надрывных местах раздавались вздохи, шуршали платки и веера, которыми прикрывали ехидные усмешки. Аделаида Феншо-Тримэйн и Алиса Карлион напоминали двух волчиц, напавших на след подранка, их глаза хищно блестели, ноздри раздувались, а в умах с лихорадочной скоростью перебирались претендентки на роль «Франчески». Личность «Паоло», похоже, у окружающих сомнений не вызывала. Кивнув Иораму, Ги осторожно отошел в тень. Лавина была запущена, дальше справятся и без него. Они пробудут на приеме до самого конца, а потом Ги, переодевшись королевским гвардейцем, навестит Раймона Салигана, самого беспринципного из столичных бретеров. Репутацию Фердинанда, не терпящего соперников в любовных делах, следовало поддерживать.