2
12 ноября 2018 г., 17:43
Леопольд нашел детей в библиотеке. Сын откинулся на спинку кресла-качалки: руки сложены на груди, безжизненный взгляд упирается в перекрестье окна. Дочь озабоченно наблюдала за ним поверх томика стихов. Раньше Леонард отвлекал ее от своих бед, потому что, как сухарь и скромник, не терпел над собой женских ахов, а отвлекая — и сам выкарабкивался из ямы. Сейчас ему было все равно — хоть затопи город слезами, хоть сожги к Вражьей Матери. Душой Леонард пребывал далеко от особняка Рисвеллов, где ему, государственному преступнику, предписывалось находиться под домашним арестом, пока не поправит здоровье.
«Вспоминает пытки? Мысленно расправляется с Алвой? Винит себя за слабость?»
Помня нрав Леонарда, можно уверенно поставить на последнее.
Еще вчера брат с сестрой оживленно болтали, смеялись общим шуткам, зачитывали друг другу любимые места из Петита и Кимлауса, но после обеда слуга принес весть, что в город вернулся Проэмперадор, и Леонард помертвел, словно подбитая на лету птица, а Коломба не решалась к нему подступиться. Напрасно Джон Рисвелл, исполнявший обязанности губернатора, пытался острить за ужином, а Джоанна Рисвелл, его румяная жена, приказывала украсить холл остролистом. Напряженность в доме только усиливалась, и воздух стыл в легких от предчувствия близкой беды.
— Я иду к нему, — хрипло сообщил Леопольд.
Коломба захлопнула книгу. Распрямилась, отчего складки лавандовой юбки тяжело колыхнулись вокруг бедер.
— Отец, я... — она не договорила. Поняла, что ничем не поможет, но не села обратно. Зажмурилась и бессильно обхватила себя за плечи.
Когда умерла Эмилия Хейл, а Леопольд приехал забрать из Липовой усадьбы осиротевших дочерей, Коломба была еще девочкой — замкнутой, большеглазой и своенравной. Своенравной она и осталась. Если старшая Айрис, жена зажиточного марикьярца, а не, Создатель миловал, герцогиня Окделл, кротостью удалась в мать, то Коломба попила немало родительской крови, отвергая выгодные партии одну за другой. Он кричал: «Знай свое место!», кричал: «С твоим происхождением берут, что дают!», кричал: «Ждешь второго дурака-герцога? Тебе уже тридцать!». Она повторяла: «Пропали бы пропадом ваши женихи!», а после особенно громкой ссоры в начале весны — уехала в Тронко, к сестре Мерси Хейл — уже двадцать лет как виконтессе Уэсс.
В Олларии Коломба вечерами посещала салоны — не те, где играли на деньги, а те, где читали возвышенные стихи и обсуждали метафизическую чушь. Наверняка разлука с друзьями-рифмоплетами больно ударила по ней (куда уж варастийским неучам до изысканного столичного общества), но Коломба не вернулась с повинной, а принялась выхаживать Леонарда, когда тот угодил в тиски палачей. Упросила Рисвелла перевести его под домашний арест и, взяв на поруки, поселить у себя. Конечно, о застенках Рамелина напоминали регулярные визиты тюремщиков, проверявших, не сбежал ли важный узник, но здесь Леонарда, по крайней мере, не унижали, позволяли читать, вести переписку, лечили и заботились по мере сил.
Мерси Хейл отправилась в Олларию вслед за мужем — тот должен был предстать перед королевским судом за то, что много лет наживался на контрабанде. Схему Уэсс придумывал с Леопольдом сообща и делил доход на двоих, но отвечать за совместные грехи ему доведется в одиночку. Леопольд купил молчание подельника, поклявшись спрятать от хуриев его капиталы: те хранились в конторе Ламбелла, банкира, которому оба доверяли. Разоблачи Алва их махинации месяцем раньше, Леопольд непременно заступился бы за Уэсса перед Фердинандом, но, потеряв должность, он потерял и расположение короля, а потому присутствовал на суде лишь безмолвным зрителем. Бывшего губернатора Варасты приговорили провести пять лет в замке Ольви-на-Данаре и выплатить солидный штраф.
Штраф за него выплатил Леопольд. Убедился, что их договоренности еще в силе, и отбыл в Тронко, дабы, наступив на горло своей гордости, по капле восстановить отношения с детьми. Он умел признавать ошибки, Леонард и Коломба поверили ему, может быть — отчасти простили за содеянное. Оставалось доказать им, что он способен не только признавать ошибки, а и заглаживать их последствия.
— Я пойду с вами, — глухо произнес Леонард, прервав череду воспоминаний.
Он стоял, опираясь о стену, — когда только успел подняться? — шерстяной плед, что укрывал искалеченные ноги, соскользнул на пол. Забытые костыли торчали из-за письменного стола, как скрюченные лапы огромной птицы.
— Нет, — отрезал Леопольд.
— Почему? — Леонард впервые позволил себе говорить с вызовом. — Я могу ходить и вполне способен добраться до резиденции Проэмперадора, если не верхом, то в карете.
— Я хочу побеседовать с ним с глазу на глаз, — ответил Леопольд, хотя не обязан был объясняться.
— Ну да, я ведь с ним уже беседовал! — выкрикнул Леонард. — И с глазу на глаз, и при свидетелях!
Похоже, его вызов был тлеющим шнуром, и вот язычок огня достиг пороховой бочки. Леопольд смерил сына холодным взглядом, под которым остывали самые неистовые из придворных буянов, но тот не осекся. По раскрасневшемуся лицу пробежала судорога, словно под пеленой благовоспитанности заметалось нечто злое, полное первобытной ярости.
— Боитесь, что Алва услышит от меня еще что-нибудь?! — продолжал кричать Леонард. Его голос подрагивал на высоких нотках, кадык выпирал, будто вот-вот прорвет тонкую кожу. — Так и скажите! Нечего разводить околичности!
— Кажется, Алва все, что мог, уже услышал! — рявкнул Леопольд. Он не хотел этого говорить, но слова сами прыгнули на язык. Истерика сына, неожиданная, ничем не спровоцированная, выбила его из колеи, и Леопольд почувствовал, что должен защищаться. Лучше бы вообще рта не открывал.
Леонарда тряхнуло, лицо исказила боль. Миг назад он прижимался к стене лишь плечом, как человек, готовый бросить опору, если его позовут или вспомнится срочное дело, а теперь — распластался, припал к ней как раненый, как загнанный в угол, как тот, кому нужно хотя бы прикрыть себе спину, раз уж совсем от ударов не увернешься. Он выглядел жалко, и Леопольд, сглотнув комок в горле, отвел взгляд.
— Перестаньте, — взмолилась Коломба. А он-то успел забыть, что их в библиотеке трое. — Отец, если нам позволено будет спросить, откройте, о чем вы собираетесь беседовать с герцогом?
— О нем, — Леопольд дернул подбородком в сторону раздавленного Леонарда. — Разумеется, о нем.
Это были его «прости», «мне жаль» и «ты ни в чем не виноват», которые Леопольд не мог из себя выдавить. Его капитуляцией перед поверженным противником. Окончательно признавая себя побежденным, Леопольд произнес:
— Если хотите, вы можете сопровождать меня. Оба.
