Забытый эдикт

На лестнице у крыла, где располагалась приемная Проэмперадора, Дик столкнулся с эром Робером. Тот оделся для выхода — камзол из темной шерсти, туго повязанный шейный платок, высокие сапоги с отворотами — и рассеянно мял в руках перчатки. — Хочу посмотреть на город, — объяснил, не дожидаясь вопросов. — Можно с вами? — после разговора с Алвой Дику определенно требовалось остудить голову, и пешая прогулка на пронизывающем ветру подходила для этого лучше всего. Эр Робер согласился. Они поднялись за плащом и шляпой Дика, затем вышли во двор, но там пришлось задержаться — в ворота как раз въезжала громоздкая карета без гербов, и навстречу ей гурьбой высыпали конюшие. — Герцог Алва отправляет меня в Надор, — похвастался Дик. Они укрылись в закутке у платанов, где не требовалось перекрикивать ветер. — А меня — в Эпинэ, — улыбнулся эр Робер. Он умудрился выразить в этой улыбке свою грусть, и сомнения, и тревогу — будто солнечный луч пропустили через мутные стекла: свет еще есть, а тепла — ни на медный грош. — Увижу деда и мать, если меня не вздернут на первом же каштане. Дик покосился на друга, но тот не шутил. Эр Робер и впрямь рисковал, отправляясь в родное герцогство, где давно хозяйничали «навозники». О чем только думал Алва? Он-то помиловал эра Робера, но разве не должны подобные решения исходить от Фердинанда? Или Высокого Совета? Надор принадлежит Алве по закону, он может распоряжаться в вотчине Дика как полноправный господин, но распространяется ли его власть на Эпинэ, если он Проэмперадор Варасты? По всему получалось, что нет. Эра Робера отправляли на верную смерть, а если не на смерть, то на арест, заточение, бесчестный суд и опять-таки смерть. Но не мог же Алва швырнуть его в пасть к волкам, после того как сам подарил надежду? В конце концов, это было просто бесчеловечно! — Создатель, что это? — слабым голосом спросил эр Робер. Теперь его улыбка сделалась глупой и удивленной... «оболваненной», — пришло на ум нужное слово, и Дик развернулся, чтобы проследить, куда он смотрит. На подножке кареты стояла госпожа Хейл. Ветер трепал ее волосы, выпрастывал пряди из прически, как маленький озорник, и она пыталась удержать их ладонями, но тщетно: кипучее золото бурлило, выбрасывало языки в стороны, словно на ее голове била крыльями огнеперая птица. — Это Коломба Хейл, та самая... Наверное, вы слышали о ней от Жиля, — промямлил Дик в спину эру Роберу — он устремился на штурм, не дослушав ответа. Жиль, Арно, еще и этот. Да что с ними всеми происходит! Околдовывает она их, что ли? Когда Дик настиг эра Робера, госпожа Хейл успела сойти на землю: растрепанная, но по-прежнему яркая, как фульга с полотен Диамни. Дик помнил свое первое впечатление от этой дамы — чуждая и колкая; не ласковый костерок, а алхимический огонь в серебряном тигле. Кому такая может понравиться? Следующими из кареты выбрались Манрик-отец и Манрик-сын, и Дик затруднился бы сказать, какого из двоих ему не хотелось видеть в большей степени. Что им здесь нужно? И почему Леонард не в тюрьме? Оба Манрика уставились на эра Робера, а тот застыл перед госпожой Хейл, как ребенок, не уверенный, что суровая матушка хочет его объятий. Кому-то следовало представить их друг другу, и, помявшись несколько секунд, Дик понял, что сделать это придется именно ему. — Вы очень возмужали, герцог. Рада знакомству, маркиз, — после того как прозвучало ее имя, госпожа Хейл протянула эру Роберу руку для поцелуя. Беспорядок в собственной внешности, казалось, перестал ее волновать, но голос был напряженным, а взгляд расширенных глаз скользнул по лицу Дика, будто она пыталась без слов ему что-то сказать. — Я больше не генерал, о чем вы прекрасно осведомлены, — огрызнулся Манрик-сын, когда пришла очередь представлять его. — Голодранцы, один другого хуже, — пробормотал Манрик-отец в седые усы, но в голос сказал: — С благополучным возвращением, господа. Прошу простить, но у меня к Проэмперадору срочное дело. Он даже не старался изобразить приязнь и, постукивая тростью по каменным плитам, зашагал к парадной лестнице. «Катись в Закат! Кто еще от кого должен нос воротить!» — раздраженно подумал Дик. Он мысленно пожелал старому мерзавцу околеть на том же месте, где Алву застал выстрел подонка, нанятого его сынком. Иные постыдились бы являться с просьбами после такого, но, похоже, когда Создатель раздавал совесть, Манрики стояли последними в очереди. Прогулка сорвалась. Госпожа Хейл уже выспрашивала у эра Робера о фресках великого Конвенетти, расписавшего собор Святого Эрнани в Агарисе, а тот отвечал ей сбивчиво и маловразумительно. Дику выпала честь развлекать пустой болтовней человека, что покушался на жизнь Алвы, унизил его самого на дуэли и претендовал на руку бедняжки Айрис. Как только наглости хватило! — Выпьете согретого вина? — спросил он тоном, каким мог бы предложить злейшему врагу кубок яда. Это противоречило всем правилам воспитанности и могло увенчаться новым поединком, но Дик не желал притворяться радушным хозяином. Манрик понимающе искривил губы. — Да, будьте так любезны. Пока они передавали слугам верхнюю одежду, шли по коридору, располагались в Охотничьей гостиной, госпожа Хейл и эр Робер не умолкали. Дик по дороге таращился на Леонарда Манрика — тот сильно хромал, морщился, стискивал зубы, будто каждый шаг причинял ему острую боль. Интересно, что с ним случилось? Упал с лошади или застудил спину? Вряд ли государственным преступникам позволены верховые прогулки. Как бы там ни было, если он нездоров, почему не отлежался хотя бы несколько дней, прежде чем наносить визиты? Нужно предложить помощь. А примут ли ее? Мало удовольствия в том, чтобы протянуть руку сочувствия и получить отлуп. Но, с другой стороны, однажды он уже побоялся выказать заботу, а в итоге Понси угодил в плен к бириссцам и едва не погиб. Не навредить бы снова... Пока Дик колебался, выбор отпал сам собой: они добрались до гостиной, где Манрик с явным облегчением опустился в мягкое кресло и вытянул ноги. — Надеюсь, вы поведаете нам о прошедшей кампании? — заговорил он с еле уловимой насмешкой. — Кое-какие слухи по Тронко уже расползлись, но мне хотелось бы услышать рассказ непосредственного участника событий. Не сомневаюсь, что вы, как натура деятельная, сражались только в первых рядах. Это что, попытка смутить его? Неужели Манрик считает, что Дик весь поход просидел в шатре, сжимая в пальцах флакон с нюхательной солью, и теперь не найдется с ответом? — Я командовал десятком стрелков, — сообщил он, нечеловеческим усилием подавляя самодовольство. — Мы первыми попали на стены Барсовых Врат. Один из моих подчиненных погиб, но зато другому удалось пленить командира гайифских пушкарей. — А чем отличились вы? — спросил Манрик. — Не таитесь, герцог. Скромность красит лишь девиц на выданье. Девиц на выданье?! Не проняло одно, решил попробовать другое? Дик смерил Манрика испепеляющим взглядом, но тот лишь приподнял брови, словно не понимал, что произошло. Притворяется? Или правда не понимает. Сложно вообразить, что он упомянул «девиц» без всякой задней мысли, но пусть... — Как будто ничем. Драка на стене была быстротечной, — с деланой беззаботностью ответил Дик. Он, может, и прихвастнул бы, чтобы Манрик подавился своим ехидством, но не перед эром Робером, видевшим его слезы и страх. — Как «ничем»? — вмешался эр Робер. — Ричард, ведь ты спас мне жизнь! — Всего лишь отобрал ваши фамильные реликвии у мародера, — унять заливший лицо жар не смогло бы и ведро ледяной воды. — А потом выдал меня за своего пленника, — кивнул эр Робер. — Чужой ведает, что бы со мной произошло без твоей защиты. — Я никогда не рассматривал этот поступок как что-то выдающееся... — Очень любопытно, — вставил позабытый Манрик. Иронии и недоверия в его голосе поубавилось, и Дик ощутил, как у него внутри медленно ослабляется туго натянутая тетива.