Забытый эдикт

В камине треснуло, по изразцам пробежали золотистые отсветы от взметнувшихся языков пламени. Одновременно с этим раздался настойчивый стук в дверь. Дик вздрогнул и выронил книгу, откуда не запомнил ни заглавия, ни имен героев. А когда наклонился, чтобы поднять ее, заметил на бумаге темные отпечатки влажных пальцев. От нараставшего минута за минутой напряжения тело онемело, лишилось чувства пространства. Поэтому, кинувшись открывать, Дик сперва врезался коленом в кушетку, где Алва промывал его рану после дуэли с Манриком, а потом споткнулся на ровном месте и чуть не растянулся посреди гостиной во весь рост. Факел горел только на посту гвардейцев в начале крыла. Огня не хватало, чтобы рассеять тьму коридора, и силуэт Алвы оставался черной прорезью на фоне едва освещенных панелей с ласточками. Как Черный Гость (опять Черный Гость!), который в безлунную ночь сошел на землю, чтобы похитить из пастушеской хижины свою смертную избранницу. Дик посторонился, по-прежнему не ощущая собственного тела, и Алва вступил в поток света, лившегося из проема спальни. Медового, янтарного, ясного, словно лучи утренней зари. Черный Гость оказался человеком с воспаленными глазами, темными кругами у век, запекшейся царапиной от бритвы на подбородке. И стоило Дику увидеть его таким, как он успокоился, отбросив мысли о правильном и позволительном, которые весь последний час травили его, точно борзые — зайца. Он обнял Алву, приник щекой к щеке (голова одного — чуть склонена, голова другого — чуть запрокинута), отметил, какой тот восхитительно горячий под слоями одежды. Руки Алвы вяло скрестились за его спиной, но губы не попытались найти губы, и в груди не сбилось дыхание. Дик не возражал — ему было хорошо и уютно просто стоять, а остальное, если они пожелают, как-нибудь случится само. — Вы устали? — спросил наугад. Только бы это не был приступ головной боли, шкатулки со снадобьями под рукой нет, а разыскивать ее в чужих покоях — лишний риск для их общей тайны. — Я так плохо выгляжу? — Алва и брови вскинул медленнее обычного. — Глупости. Нужно было выпить еще шадди. Дик сомкнул объятия: готовился удержать, если Алва вздумает позвать проныру Санчо и отправить на кухню, но тот не попытался высвободиться, напротив — сильнее навалился, будто обрел в нем, Дике, необходимую опору. — Интенданты после увольнения генерала Манрика совсем обленились, — то ли пожаловался, то ли объяснил Алва. — Никто ничего не знает, никто ничего не может решить без указки сверху, настоящие бараны!.. Не удивлюсь, если и ночью ко мне заявится олух, потерявший собственную задницу! — Надеюсь, никому не придет на ум искать вас здесь? — фыркнул Дик. Болит или не болит у него голова? Если спросить — не признается ведь. — Не дурак же я — выдавать свое последнее убежище, — ответил Алва без выражения. И добавил тише: — Помоги раздеться. Они остановились у камина, от которого шел сухой жар. Дик вынул булавку, удерживавшую шейный платок, потянул воздушный муслин за обметанный серебряной нитью край, пока Алва неспешно продавливал пуговицы в петли из черного шнура. Движение пальцев завораживало, завораживала их тонкость, изящество, длина, завораживал загар на бледной коже, а еще — аккуратные лунки ногтей и даже то, как опадает с запястий пышное кружево. Дик поймал скинутый камзол, отбросил его в сторону и только тогда взял ладони Алвы в свои — грубые и широкие, как у пахаря из надорской деревни. Обхватил мягко и бережно. Интересно, будет не слишком смешно, если он начнет целовать руки Алвы, как обезумевший влюбленный, которому большего не позволено? Тот приподнял уголок рта, будто подначивал: «Так что же дальше?», и Дик толкнул его, не выпустив ладоней, заставил попятиться и опуститься в глубокое кресло. Затем снял сапфировый перстень с указательного пальца, удивившись, как легко тот соскользнул, а после, чтобы продлить и оправдать прикосновения, — со среднего и безымянного. — Это грабеж? — Алва наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. — Сейчас ты достанешь из камина раскаленные щипцы и начнешь выпытывать, где золото? Дик замер. Алва не проявлял инициативы, из-за этого он ощущал себя предельно неловким, недогадливым, дремучим и сам не понимал, какого исхода вечера хочет больше: то ли мирно уснуть, то ли, напротив, не спать ночь напролет. — Все сегодня алчут моих денег, что за день, — произнес Алва с деланой грустью. Вытянул ноги к огню, откинулся на мягкую спинку и отнял руки, чтобы провести ими от переносицы к вискам. — Чего бы вам хотелось? — Дик переступил с ноги на ногу. — Того, что тебе не понравится, — усмехнулся Алва и сразу же помрачнел, точно в погасших угольях мелькнул язычок огня, а затем вновь подернулся слоем золы. Дик осторожно приблизился. Словно сам Леворукий подзуживал его: давай, давай, пройдись босиком по углям, спляши, сделай колесо, сейчас самое страшное, что тебе грозит, — розовый поцелуй ожога, чей след растает к утру. Алва подозрительно сощурился — в золе что-то треснуло, заискрило. Подбавить дров? Поймал за предплечье, притянул, усадил к себе на колени и снова обнял, упершись лбом в затылок. Близко, тесно, как трут и кресало. Дик сбросил домашние туфли, провел мысками в шелковых — скользких — чулках по лодыжкам, ступням Алвы, поерзал, чтобы оказаться между его ног — ведь тяжело же держать, не может быть не тяжело. Так стало еще удобнее, словно щепке, утонувшей в мягком пепле. Накрыл руки Алвы своими, прижался лопатками, спиной к нему, родному и надежному, услышал удовлетворенный вздох. В груди тоненько заныло. Как уехать от всего этого? Зачем?.. — Я ни на что не годный герцог, — начал Алва и смолк. Продолжил после внушительной паузы: — Если бы ты знал, сколько оправданий я нашел, чтобы бездействовать. Как мастерски научился прятать голову в песок. Отец правильно не хотел видеть меня своим наследником, я уже пустил по ветру все его влияние и зашел бы дальше, если бы взамен от меня просто отвязались. — Это опять король? — встревожился Дик. Игра «раздуй пламя» мгновенно была забыта. — Он прислал вам какие-то бесчестящие требования? — Ничего нового... Есть вещи, которые хочется произнести и которые невозможно сказать никому, — выдох Алвы согрел ему ухо. — Забудь. Он поцеловал шею сзади, отчего у Дика на миг перехватило дыхание; тронул губами кожу чуть левее, уткнулся в сгиб, где начинается плечо, и задержался там — огонь милостиво принял подношение, золотые змейки изучающе скользнули вверх, как пальцы. Под ребрами сгустилось тепло, сердце ускорило бег. Дик высвободился, чтобы привстать, развернуться и самому обнять Алву, упершись коленями в сиденье по обе стороны от его бедер. Наружу рвались слова: «Я с вами, я ваш, я сделаю все для вас», но нужны ли они? Дик сомневался. Решил перевести признания на тот язык, который будет Алве приятен: взял лицо в ладони, мазнул губами по лбу, коснулся века, поводил носом по щеке, вызывая улыбку, и наконец приник ко рту, податливому, до головокружения, до невольного стона, до искр в зажмуренных глазах. Ощущение собственной власти впрыснулось в кровь тягучим жаром, побежало вниз, и Дик навалился сильнее, потерся, приподнявшись. — Где тебя подменили? — Алва с нажимом провел ладонями по его спине — словно хотел пересчитать ребра или оставить след на коже сквозь лен рубашки. Жгучий, огненный след. — Где-то в Барсовых Вратах, — еле выговорил Дик. — Под сагранским дождем? Не скажешь, кто из них больше возбужден... Дик встретился взглядом с Алвой. Синие радужки превратились в тонкие ободки вокруг расширенных зрачков, на дне которых читалась жажда и ни единого намека на сонливость. Пламя полыхнуло стеной. Метаморфоза была такой резкой, что Дик испугался: мгновенно бедра под ним напряглись, руки накрыли ягодицы. Кончики пальцев вдавили ткань штанов, очертили линию до промежности — требовательно, неприятно, и Дик вывернулся из захвата. Поймал в глазах Алвы тень разочарования, а на лице — промельк досады. Глубокий вдох. Длинный выдох. Не этого ли он хотел? Поздно отшатываться. Раздул уголья, имей смелость прыгнуть в огонь. Дик снова прижался всем телом, обнял Алву, чтобы показать: я здесь, я никуда не сбежал. Чтобы попросить прощения за свой неизжитый страх. — Под дождем, — повторил он, хотя уже плохо понимал, о чем речь. Дождь. Ночь в Барсовых Вратах и укоризненное «Нельзя же думать только о себе, Ричард». О, он хорошо усвоил урок! Нащупал завязки штанов, потянул, не разбирая, чьи они. Оказалось — не его. Тем лучше. Дик выпростал подол рубашки, которая казалась бесконечно длинной, и всей ладонью прикоснулся к животу Алвы — горячему и мгновенно закаменевшему. Скользнул вверх, к сердцу, и сразу же вниз — по дорожке жестких волос, в средоточие живого жара. С отстраненным лицом Алва подался назад, развел ноги, насколько это было возможно в тесноте кресла, еще и с ним, Диком, на коленях. Позволил (да, именно позволил!) обхватить твердый член, позволил двинуть рукой... — Вам не нравится, — озвучил очевидное Дик. Алва зажмурился. А когда открыл глаза, в них теплился укрощенный огонь. — Нравится. Продолжай.