Забытый эдикт

«...В небесной пропасти, черной как сажа, на высоте, куда не долететь ни одной из птиц, у звезды Неккар существует другой мир, и называется он — Лонтиана. Местные жители похожи и вместе с тем не похожи на людей, ибо были сотворены тем же всеведущим разумом. Но как на Кэртиане есть белокурые и черноволосые, великаны и коротышки, женщины и мужчины, так и на Лонтиане есть...» Леонард поднял взгляд к потолку, ища нужный образ среди пыльных балок. Как будут различаться представители вымышленного народца? Чтобы за внешним угадывалось внутреннее. И чтобы особые приметы не вызывали в уме лишних ассоциаций. Пусть носят особые прически? Нет, их слишком легко поменять. Метки? Родимые пятна? А ведь, пожалуй, да! Он удовлетворенно откинулся на спинку кресла и вытянул ноги к огню. Как привык за последние месяцы — осторожно, будто держал на стопах чашку с горячим отваром. Кости заныли, глухая боль мгновенно отозвалась под черепом, и Леонард потер лоб. К гадалке не ходи — грядет дождь. После пыток он научился предсказывать погоду не хуже какого-нибудь деревенского знахаря. Каждая победа над словами, не желавшими складываться в единое целое, озаряла день робким светом. Наполняла верой в то, что нарыв на душе однажды получится вскрыть. Создатель ведает, как Леонард нуждался в этом: темное, жгучее, больное — гной в ране, уксус в перестоявшем вине — отравляло его жизнь и воспаляло рассудок. Временами он сам себя чувствовал чашкой с горячим отваром, точнее — с крутым кипятком. Кипяток плескался, рвался наружу, и Леонард его не сдерживал, напротив — с мстительной щедростью окатывал всех, кто попадется под руку. Язвил, повышал голос, упрекал. Исступленно жалел себя. Если бы позволила гордость, он закричал бы: «Как вы смеете не страдать, я же страдал!». Но даже у опустившегося слизняка, как Леонард звал себя-нового, существовал предел, ниже которого он не опускался. После сцен нутро поедом ела совесть. «Это не я, не мое, чужое!» — колотилось в мозгу, а пальцы вцеплялись в волосы. Но чем дольше Леонард жил со своим нарывом, чем меньше терпения находил у близких, тем чаще проскальзывала мысль: иного эти чурбаны не заслуживают. Гадкая, дрянная мысль... но как от нее избавиться? И зачем избавляться, если жить осталось от силы месяц-два? Скоро тюремный лекарь, несмотря на все отцовские взятки, констатирует, что он полностью восстановился после пыток и не околеет по дороге в Олларию. В Багерлее. В Занху. — Ты все-таки решил вести дневник? — тихо спросила Коломба. Занесенная над листом рука дрогнула, Леонард вскинул подбородок, всмотрелся в ее лицо — сейчас лишь светлый контур на фоне сумеречного неба. После прогулки с маркизом Эр-При Коломба полвечера просидела у окна, то улыбаясь, то хмуря тонкие брови, и он не ожидал, что скрип пера по бумаге отвлечет ее от романтических грез. — Вроде того, — буркнул он. — Ну вот, а говорил: «Мой дневник — это Луна в Малой Кошке и Фульгат в Одинокой Гончей», — мягко попеняла она. — Я... — смутился Леонард, ему всегда было сложно сопротивляться доброму обращению. — По правде, это не совсем дневник... — А что? — Коломба подалась вперед. — Повесть, — выдавил Леонард. — О звездах? — спросила она особым тоном — словно верила, что собеседник приятно ее удивит. Еще вчера полное надежды «О звездах?» заставило бы защищаться. Втянуть голову в плечи и исподлобья зыркнуть: опять этот вопрос? Но сегодня, когда Леонард подобрал к себе отмычку взамен сломанного ключа, рассказать о задумке оказалось проще простого. — О звездах, — севшим голосом согласился он. — Далеких-далеких. И о людях, которые везде остаются людьми. ...Пять месяцев назад, очнувшись от макового дурмана, Леонард разлепил глаза и сразу отыскал взглядом окно. За кисейными занавесями расплывались черные ветви, верх неба переливался из пепельного в лиловый. Утро сейчас или вечер? Перед рассветом было бы слышно птиц, и воздух был бы посвежее, значит, время — около девяти пополудни. Сколько дней прошло с тех пор, как его заковали? И... расковали? Леонард подвигал свободными руками. Не верилось, что все это — просторная комната, мягкая постель, окно без решеток — случилось с ним наяву. Он приподнялся на локтях, едва не взвыв, когда ноги в лубках проехались по чистой простыне. «Отрежьте их, мэтр! Отрежьте, сил моих нет терпеть! Вам все равно придется сделать это из-за гангрены!» В просвете между занавесей темнели его телескопы — как мушкетные дула в амбразуре осажденного форта. Кто-то отыскал их на съемной квартире и заботливо перенес сюда, да еще и расположил на виду. Может быть, даже захватил дневники наблюдений, расставил на полках книги. Будто пообещал ему, Леонарду: все хорошо, все по-прежнему, окрепнешь и снова сможешь пялиться в небо по ночам. «Нет! Нет! Остановитесь! Я скажу все, что вам нужно!» Локти затряслись, лоб взмок. По-прежнему, по-прежнему, кошки побери! Он стиснул челюсти, напряг все силы и сел. От боли замутило, глаза запекло, но слезы кончились еще в тюрьме. На прикроватном столике обнаружился хрустальный графин, Леонард схватил его, размахнулся, залив водой постель, и швырнул в матово блестящие трубки. Зазвенело, задребезжало — оконное стекло сыпануло в стороны, как расколотый лед; эхо звона донеслось снаружи, где о гравий дорожки разбились бесценные, изготовленные на заказ зеркала и линзы. Ничего больше не будет по-прежнему. Потому что его сломали. Осквернили, испачкали все, что было в нем, чем он дорожил. Растоптали волю и достоинство — видит Создатель, Леонард их нажил немного, но даже последний слюнтяй ценит то, что делает его человеком. Он клялся себе, что не раскроет рта, что вечером Алва вернется в дом губернатора посрамленным. Когда его запугивали — считал удары пульса. Когда предлагали взглянуть на пыточные инструменты — смотрел в пол. Разве мог он тогда допустить, что Алва настолько подл? Что для него не писаны законы чести? Поэтому и позволил приковать себя к грубо сколоченной скамье. Не зароптал, ощутив на ногах холод железных башмаков. А потом оставалось лишь держаться. И, видит Создатель, Леонард держался. Он знал, что нужно отвлечься, — но как, на что? На что-то предельно далекое от пыточной камеры, которая провоняла мочой и кровью. А что может быть дальше звезд? Некстати вспомнилось, как при обыске Алва с брезгливым недоумением разглядывал перерисованную им, Леонардом, карту звездного неба, и стало до того гадко, будто его провели по плацу перед солдатами в нижнем белье. Леонард принялся мысленно перечислять созвездие за созвездием, крупные — по морисским именам, мелкие — по гальтарским буквам. Альферац, Мирах, Вазат, дельта Ястреба. Винты закрутили туже. Теят, Дубхе, гамма Лучника, Мегрец. Альхайот... Меккар... Меккар... Меккар... «Нет! Нет! Остановитесь!» ...На его плече сжималась и разжималась чья-то ладонь. Ритмично. Спокойно. Как пульс мирно спящего человека. Леонард закаменел, отдернулся, но потом осознал, где находится и кто с ним рядом. — Я же мог ударить, — усилием воли он отпустил край столешницы, выронил переломленное перо. — Случайно. — Знаю, — судя по звуку, Коломба потерла запястье, которое он ей вывихнул в один из припадков. — Здесь безопасно. За спиной, за креслом — пока ты встанешь и развернешься, я успею отбежать. — Все равно. Лучше не приближайся, когда я... Я справлюсь сам. Коломба промолчала. Леонард не видел ее, но дал бы голову на отсечение: с ним не стали спорить только из вежливости. — Маркиз Эр-При не простит, если я поставлю тебе синяк, — он хотел беззаботно улыбнуться, но попытка провалилась. — Да и, сама подумай, каким скотом я буду себя чувствовать, причинив тебе боль? — Маркиз Эр-При не имеет на меня никаких прав, — с холодком произнесла Коломба, — и решать, что прощать, а что не прощать, уж точно не ему. Она медленно отошла к своему креслу, расправила юбки, села. В полумраке библиотеки светлым пятном выделялось лицо, от него вниз вели две мягкие полосы — Коломба опустила подбородок на сцепленные руки. Ведь это она тогда принесла телескопы... Зачем? Почему ей не наплевать, как Фреду, Арнольду, Иоланте? — Послушай, — начал Леонард. — А тебе интересно было бы сочинять вместе со мной?