Забытый эдикт

Скрипнув, дверь с венком из пшеничных колосьев отворилась, на крыльцо вышла девица в белоснежном чепце и переднике. Она вынесла противень с сухарями и хлебными корками, судя по следам зубов — их пытались есть, но не преуспели. — Мастер Саусленд от своих щедрот жертвует вам, бездельники, нераспроданную выпечку! От ее рявка с крыш запертых лавчонок вспорхнули воробьи. Пяток нищих, которые разжились яблочной брагой, пошушукались, отрядили к девице старуху, и та, брезгливо сплюнув, ссыпала объедки в латаный-перелатаный подол. Робер миновал кружок, где лихо взялись делить пожертвованное. Переступил через черного кота, до того жирного и вальяжного, что можно было держать пари — это любимец колбасника. Впереди улочка сворачивала к портняжным и сапожным мастерским, за ними лежали конторы ростовщиков и лавки ювелиров, в вечернюю пору уже закрытые. Шестой день Робер ходил этим путем — от губернаторской резиденции вверх, мимо церкви Святого Фабиана, мимо рынка, мимо площади с позорным столбом к дому господина и госпожи Рисвелл — и успел выучить здесь каждую вывеску. Если пригревало солнце, они с Коломбой отправлялись куда глаза глядят: кормили уток на набережной, листали новые книги в лавке печатника, любовались городом с колокольни. В ветер и дождь оставались, чтобы разложить пасьянс, сыграть в карты или шарады, поговорить. Иногда она садилась за клавесин и исполняла песенки, слышанные в столице. Старший Манрик Робера не одобрял, но перепалок между ними не случалось, и он довольствовался вооруженным перемирием. Младший относился к Роберу ровно — наверное, в память о Мишеле, с которым они вместе учились в Лаик. Благодаря Оскару Феншо, ссудившему пятьсот таллов, Робер обрел юношеский лоск. Он сменил гардероб, чтобы отвечать статусу наследника герцога Эпинэ; преподнес Коломбе в дар редкой красоты опаловые шпильки, успокоив совесть, нывшую, что негоже при пустом кошельке помышлять о сердечных делах. Негоже-то негоже. Но в обществе Робер мог ненадолго отвлечься от тревог. К чему приведет новый мятеж? Повезет ли Алве больше, чем Эгмонту? Глупо надеяться, что его, Робера, снова спасут, как спасли при Ренквахе. Но себя, конченого человека, было почти не жаль. Другое дело те, кто восстанет, соблазнившись его именем. А может (и об этом нельзя было забывать), Алва только заманивает его в ловушку, чтобы вернуть милость короля? Сговорившись, выкорчевывает ростки бунта? За Алвой тянулся шлейф из самых противоречивых слухов. Одни божились, что еще до Излома тот взойдет на плаху, а следом и королева, выдававшая их ублюдка за кронпринца. Даром что женщин по кодексу Франциска не казнят — для столь высокопоставленной прелюбодейки сделают исключение. Другие возражали: тех, по ком плачет топор палача, Проэмперадорами не назначают и не ставят во главе армии. Третьи верили, будто Алву должен был убить Ричард, которому за это пообещали полное помилование и возвращение фамильных земель. Четвертые... Ай, словом, прогнозов циркулировала уйма, и буквально вчера Робер наблюдал, как кэналлийские гвардейцы тычками выпроваживали из герцогской приемной очередного шарлатана-астролога, готового «за какую-то сотню таллов, сущие пустяки!» сообщить Его Светлости расклад на будущий год. Робер сам не знал, во что верит. Он поставил жизнь на кон — лучше пустить пулю в лоб, чем второй раз бежать в Агарис! — но Алва так до конца ему не открылся. «Я хочу, чтобы вы возглавили людей, ополчившихся против Маранов», — сказал он у колодца во внутреннем дворике Барсовых Врат. «И против короля?» — уточнил Робер. Алва покачал головой и произнес медленно, будто взвешивал на незримых весах каждое слово: «Король пойдет вам навстречу, я ручаюсь». Однако все, что болтали о Фердинанде и юной Ивонн, этому противоречило. Алве мешали Мараны, и он использовал Робера как оружие в своей борьбе. Это было просто и понятно. Но даже увенчайся их авантюра успехом, существовал неоплатный долг перед Матильдой и Альдо. Разве сможет Робер наслаждаться возвращенными благами, когда бедствует его вторая семья? И что он в силах для них сделать? Отправить денег? Матильда решит, что он хочет откупиться от укоров, и сразу же спустит подачку на званый ужин для агарисской саранчи. А Альдо? Что подумает Альдо, было страшно даже представлять. — Сударь, загляните к нам, — окликнули его сзади. Робер обернулся на голос. В дверях лавки побогаче и побольше других стоял парнишка с измазанным чернилами ртом — наверное, размышляя, грыз перья, как Серж когда-то. — Зачем? Я не веду никаких дел с твоим хозяином, — ответил Робер. И всмотрелся в вывеску, на которой куница держала в лапках золотую монету. Время позднее, по соседству уже все закрыто, а эти почему засиделись? Подозрительно... — Мы принадлежим к банкирскому дому Ламбелла, — отрекомендовался юный писец, — здешним отделением управляет почтенный Гилберт Райн. Зайдите, сударь. Вас приглашают. Мой хозяин проведал, что вам необходимы деньги, и желает услужить. «Не знаю никакого Ламбелла и никакого Райна и не собираюсь одалживаться у них», — хотел возразить Робер, но требовательный взгляд парнишки заставил его прикусить язык. Новых клиентов так не зазывают. Его явно здесь поджидали. А если?.. Если деду или Жозине донесли, что он, Робер, на законных основаниях вернулся в Талиг, и они решили с ним связаться? Всем известно: банкирская почта — самая надежная, когда нужно соблюсти тайну. Внутри околачивался лысый детина с кинжалом за поясом. Писец провел Робера мимо конторки с пустой чернильницей, мимо жаровни, приподнял портьеру зеленого бархата, отчего предупредительно звякнул колокольчик в глубине дома. Сверху лестницы возник второй охранник, смерил Робера взглядом живодера и отступил в сторону. — Прошу вас, приемная господина Райна на втором этаже. Писец не собирался его провожать, а может, паренька не допускали в святая святых банка. Хотя если Робера, случайного прохожего, легко пригласили внутрь, с чего им не доверять постоянному сотруднику? Подозрения крепли. Это засада? Возможно ли, что о его приезде узнали не дед с Жозиной, а Мараны? Райн поднялся навстречу гостю, по-деловому улыбнулся, предложил согреться глинтвейном. Робер поблагодарил, но отказался — он хотел получить свою корреспонденцию и скорее уйти. — Мне действительно поручили кое-что вам передать, — Райн извлек из внутреннего кармана связку ключей с длинными стержнями, отпер нижний ящик бюро и извлек оттуда конверт. — Присядьте, сударь, по распоряжению моего патрона, достославного Ламбиоля Гавионна, письмо нельзя выносить из кабинета. Вам придется читать его здесь. Робер похолодел. Конверт был запечатан алым воском, на кляксе виднелся оттиснутый Зверь Раканов. Письмо написал Альдо! Не исключено, что под диктовку гоганов. На ловца и зверь бежит... «Здравствуй, Робер... или мне теперь следует обращаться к тебе „милостивый маркиз Эр-При“? Не стесняйся поправлять меня, ведь к нам в Агарис новости доходят с большим опозданием. Однако же Хогберд успел донести Матильде, что Иноходец Эпинэ переметнулся на сторону Рокэ Алвы. Старушка растрогалась — она любит тебя и желает тебе добра. Я тоже хотел бы порадоваться, но не могу: мешает засевший в спине нож». Робер задохнулся, зажмурился. Он чувствовал холод этого ножа, только воткнут он был не в спину, а в сердце. Чувствовал, как набухает кровью край пореза, как становится горячо и больно в груди. Это не были слова осторожных и обходительных гоганов, так рубить с плеча мог только порывистый Альдо. Предатель... Альдо считает его предателем. И имеет на это полное право. Робер отправился в Кагету отстаивать интересы своего принца, а закончил открытой изменой. Хорош Первый маршал Великой Талигойи! Хорош друг. Хорош верный вассал. Не то чтобы Робер прежде не осознавал своего положения — осознавал прекрасно. Но во время похода он считал себя пленником Алвы, а потом вошел в колею и жил, не особенно задумываясь над тем, как выглядит. Письмо Альдо сорвало повязку с глаз, и Робер обнаружил себя в комнате с кривыми зеркалами. Дурак, ну чего ему стоило попросить у Алвы гонца и объясниться перед Альдо первым, не дожидаясь обвинений? «Не мне судить следующего Повелителя Молний. Могу лишь понадеяться, что ты нечасто вспоминаешь отца и братьев, которые погибли по воле твоего нынешнего покровителя. Раньше ты слыл совестливым человеком, а я, видишь ли, слишком незлобив, чтобы желать бывшим друзьям закатных мук». Дочитать он не смог. Смотрел на строчки, но ничего не видел — только черные черточки на белой бумаге. В них не было смысла, как в каракулях ребенка, подражающего почерку отца. Предатель, предатель, предатель... — Будете составлять ответ? — спросил Райн, когда Робер с хрустом смял письмо в кулаке. — Не буду, — ответил он чужим голосом. А затем встал и швырнул бумажный ком на пол.