Забытый эдикт

Нужно было взять себя в руки, спуститься в залу, полную самодовольных мужланов, которые в прошлый раз смотрели на него с жалостливым любопытством, но Дик всеми силами оттягивал этот момент. Долго-долго сидел в лохани, куда Энрике подливал горячую воду; медленно натирал себя мылом с острым, щекочущим ноздри запахом то ли дубовой коры, то ли горьких трав; расчесывал мокрые волосы; встав перед зеркалом, тщательно расправлял сорочку цвета опавшего тополиного листа и черный камзол с багряными вставками. Вспоминал. ...Утром Дик вытряхнул из кошелька свое жалованье — простому корнету за пять месяцев похода причиталось только шестьдесят таллов, но для задуманного хватит и этой суммы. Он велел разыскать Энрике, забрался в седло довольно фыркнувшей Соны и, когда слуга присоединился к нему верхом на муле, выехал за ворота. Перед полуднем на улицах было людно: мальчишки стреляли из рогатки в голубей, девушка несла на плече большую корзину рыбы, горластый парень зазывал прохожих сыграть в наперстки, а его собрат по надувательскому ремеслу расхваливал чудодейственные реликвии прямиком из Брокбурга — местечка, где Франциску Бастарду якобы являлся святой Адриан. На телегах торговок золотились тыквы, пламенела морковь, пунцовели крупные яблоки, от одного вида и запаха которых рот наполнялся слюной. Рядом в крошечной печурке старуха выпекала на продажу мясные и ягодные пирожки, за ней голодными глазами следили бродячие коты и беспризорные дети. Выбравшись из рыночной толчеи, Дик направил лошадь к Ремесленному кварталу, где дребезжали столярные пилы и скрежетали скарпели резчиков по камню. Они с Энрике спешились у лавки жестянщика, но внутрь вошел один Дик и попросил подмастерье показать ему лучшие фляги. ...Арно с Жилем говорили, что расквартированных за городом солдат привлекли отстраивать мост, который в начале лета взорвал прежний губернатор. Он оправдывался страхом перед бириссцами, хотя все шептались: так далеко в обжитые земли «барсы» не забредают. Губернатор стремился отрезать беженцам путь в Тронко, и это, естественно, не прибавило ему народной любви. Когда в город нагрянул Алва, для армии соорудили переправу, реквизировав торговые баржи. Из-за нее Рассанна оказалась перекрыта, что сильно ударило по прибылям купеческих гильдий. Торговцы протестовали, жаловались всем подряд, но работы над новым мостом начались только сейчас, потому что большинство каменщиков и разнорабочих отправились на юг — возводить приграничные форты, а оставшиеся по готовой схеме перестраивали центральную площадь. Дик нашел свой десяток у подводы с известняковыми глыбами. Сперва узнал голос сержанта Эльвасы, командовавшего, какой камень брать и куда сгружать; затем разглядел Эскоберо («Мамаша твоя сифилитичка, и невеста тоже»), возле него — Фуэнтеса («Никогда не бейте в грудь, иначе останетесь без шпаги»), Ферентеса («Ты гляди, будь осторожен, а то Ворон тебе быстро отрежет все лишнее») и остальных, грязных, пыльных и недовольных жизнью. Дик не стал никого окликать, подошел, ожидая, пока его заметят. «Эрминио, ты толкнул меня той рукой, какой утром чесал себе яйца?» «Размечтался. Не заслужил ты этой чести». «Молись, чтобы не той рукой, какой вытирал себе зад, когда сливы не впрок пошли!» Трое гоготнули, но тут сержант увидел Дика и прикрикнул на подчиненных: «Как вы выражаетесь при вашем доре офицере, канальи!» «По правде, я больше не ваш офицер», — признался Дик. «Повышают, дор? — спросил сержант Эльваса. — Оно и понятно, вы у нас такой храбрый». «Я ухожу из армии и хотел попрощаться», — ответил Дик резче, чем намеревался. Храбрый, ну надо же! За дурака они его держат? Вспомнить только истерику на стене Барсовых Врат, страх перед первым в жизни бириссцем, нежелание спасать Жиля... Есть над чем посмеяться. Прощание — глупая затея, как и думалось. Было бы с кем прощаться! Дик им — никто, они ему — тем более. А крупицы уважения, зародившегося после Дарамской битвы, ему лишь померещились. Солдаты мгновенно посерьезнели, Эльваса недоуменно моргнул и склонил голову набок. Насмешливо? Вроде бы нет. Дик поманил к себе Энрике, который держал сумку с купленными флягами. Не сбегать же... «Это вам, — раньше Дику не доводилось вручать подарки, и он плохо представлял, как себя вести. Передал сумку сержанту, не развязывая тесемок, — пусть сами распотрошат, и выгреб из кошеля сдачу из лавки. — Я не успел их наполнить, но уверен, что вы с этим справитесь и без моей помощи». Он протянул деньги, и навстречу шагнул Карлос Трухильо («Ублюдки разделились, большая часть ускакала в обход Полвары»). Дик ссыпал монеты в раскрытую ладонь, кивнул, не зная, что еще сказать, и попятился. «Всего доброго, дор! Удачи, дор! Спасибо, дор!» — загомонили стрелки. Наверное, прежние офицеры никогда ничего им не дарили, иначе откуда столько удивления? Дик отошел к горе отесанного камня, обернулся, чтобы в последний раз глянуть на оболтусов, а после — влез в седло и пустил Сону рысью в обратный путь. ...Музыка на первом этаже стала громче, вырвав его из воспоминаний. В гостиной скрипнула половица, и зеркало отразило на пороге спальни знакомый приземистый силуэт. Дик обернулся — запястье ожгло горячим воздухом. Закатные кошки, чуть не подпалил свечой собственный рукав! А готовой одежды на смену, считай, что и нет. Портные еле с этой управились. — Энрике? — Хотел воду вынести, дор, — тот кивнул на лохань. — Больше не нужна ведь? — Не нужна. Энрике наклонился, прикидывая, как бы сподручнее подхватить этакую тяжесть, но оборвал движение на середине: резко выпрямился и глянул на Дика, будто хотел что-то спросить. — Да? — Дор, этой ночью я снова могу быть свободен? Дик вздрогнул, покосился на Энрике — не заметил ли. Разумеется, заметил, он же смотрит в упор. Проклятье! Дик отступил от зажженного канделябра, чтобы не выдать покрасневших щек и ушей. Да как он смеет задавать такие вопросы? Что себе позволяет? На что намекает?! Ну конечно же, если хозяин до того полюбил одиночество, что согнал камердинера с его законного места — тюфяка в крошечной каморке за спальней — и велел подыскать себе другой ночлег, это навело вышеозначенного камердинера на совершенно определенные мысли. Неделю Энрике молчал, каждый вечер послушно убирался неизвестно куда, а сегодня заговорил — даже странно, что так долго продержался. — Почему ты спрашиваешь? Энрике пожал плечами. — Чем раньше узнаешь, тем больше времени, чтобы договориться в кордегардии, дор. Свободных коек у них немного. Хотя я уже на одной обосновался... Вот, значит, куда он уходил. Дик поджал губы, тронул браслет. Уж конечно в кордегардии, где вечно не протолкнуться от скучающих гвардейцев, поняли, что к чему. Не мог найти более уединенное место?! Разрубленный Змей... Ну почему все идет набекрень? Почему его тайна — их с Алвой тайна! — разоблачения которой Дик по-настоящему боялся, оказалась во власти такого болвана? — И как же ты объяснил свое переселение? — Сказал, что вам мешает мой храп, дор. Разве не так? От облегчения у Дика зазвенело в ушах. Он и правда отругал Энрике за слишком громкий храп в первое же утро в Тронко. Пусть они всю кампанию делили одну палатку: носовые рулады, что гармонично дополняли гвалт военного лагеря, в четырех стенах многократно усиливались эхом и не давали спать. Энрике не врал, не юлил и не намекал на какие-то тайны. Говорил ровно, смотрел деловито — и самому мнительному господину было бы не к чему придраться. А он уже навоображал себе Чужой ведает что. В памяти завертелись картинки и фразы: Манрик с «девицами на выданье», сержант Эльваса и «вы у нас такой храбрый», безобидный вопрос Энрике, на который тот полностью имел право. Так ли они хотели оскорбить его? Или это он слишком болезненно реагирует? — Да, можешь быть свободен. — Слушаю дора. Дик не знал, придет ли к нему Алва, захочет ли увидеться после того, как в прошлый раз они... не поняли друг друга. Неделю не приходил и не заговаривал — наверное, были дела. Но вдруг сегодня бойкот кончится? Дик понурился, плечи поникли, а в груди всколыхнулось что-то темное и холодное.