Забытый эдикт

— Сегодня все будет по-моему. — Да? Серые глаза распахнулись, брови приподнялись, и Рокэ притянул Ричарда к себе. Придержал за плечи, но не обнял — договариваться нужно на берегу, до того, как их закружит в горячечном вихре. Поймал взгляд, чтобы Ричард не нырнул в страх, как в спасительный омут, хотя, по правде, для страха уже было поздновато: прошло то время, когда он толком не мог за себя постоять. — Да, буду делать с тобой все, что захочу. Ричард почувствовал его настрой, улыбнулся — не натянуто, а с облегчением. — Я как раз хотел сказать... хотел позволить... позволить вам... — Тебе. — Тебе, — завороженно повторил Ричард. С чего такая покладистость? Не совсем же он пьян. Хотя что скрывать: кажется, выпили они оба изрядно. — Позволить что? — весело спросил Рокэ. — Все! — сообщил Ричард с блаженством галерного гребца, который передает родное весло преемнику. И глянул из-под ресниц, воплощенная наивность: «Я готов, давайте». Как будто знал, на что ловить, каррьяра. Рокэ едва не расхохотался, так комично смотрелся Ричард — заломленные брови, выпяченные губы, прищур, который тот наверняка считал убойно кокетливым и который совершенно не шел к лицу здорового молодого лося. Все вкупе вышибало дух своей бесхитростностью, превращало почву под ногами в сладкое суфле, куда было совсем не страшно ухнуть по самую макушку. О Создатель. Ричард заигрывает с ним. Чувствует себя настолько раскованно? Или смелости добавило вино? Как бы проверить, далеко ли заведут его благие намерения... Рокэ сгреб Ричарда в охапку, приятно большого, неуклюжего (тот охнул от неожиданности); поцеловал шею — мокро, долго, как давно мечтал; не осторожничая, впился в кожу, втянул ее, тонкую, нежную, пресную на вкус, прикусил. Плевать, что останется след. Пусть носит, квальдэто цэра! Если «все!» было сказано от души, одной меткой на шее он точно не отделается. Ричард беспомощно застонал, навалился, будто у него вдруг подогнулись колени. Задышал тяжело и рвано. Беспорядочно зашарил ладонями по его спине. Рокэ забрался под багряно-черный камзол, обхватил одной рукой ягодицу, а другой — попытался сжать в горсти мошонку и член. Не вышло — Ричард и правда был уже готов так, что ткань штанов впереди натянулась, а от собственнического жеста совсем обмяк, развел ноги шире и, если бы его не поддерживали, наверное, плюхнулся бы на пол. — Только не рвите одежду, у меня ее, приличной, мало, — хихикнул он и вцепился в плечи Рокэ. — Тогда раздевайся быстрее. Рокэ подтолкнул его к кровати, Ричард послушно уселся. Руки безвольно упали на покрывало, взбитые манжеты картинно разлетелись вокруг крупных кистей, и на миг в пене кружева блеснул ободок браслета. В его волосах заблудились желтые отсветы, между темных, светлых, вызолоченных прядей виднелась мочка уха, такая трогательно розовая, что у Рокэ в животе все подобралось. Он опустился на колени, чтобы заглянуть Ричарду в лицо, растерянное и сосредоточенное одновременно; не выдержал — обвел кончиками пальцев подбородок и обмакнул в теневую лужицу между ключиц. Ричард вскинулся, разомкнул губы, словно хотел что-то спросить, но Рокэ пресек все речи коротким поцелуем. — Давай же. Давай. Сам он склонился к обуви, чтобы помочь: расстегнул усыпанные красным сердоликом пряжки, ослабил ремни, стащил по очереди туфли. Ухаживать за Ричардом вместо камердинера, пользовать вместо лекаря, направлять и поправлять вместо учителя фехтования — простые, как хлеб и соль, удовольствия, отдававшие пронзительной нежностью, которая день ото дня заострялась. Шаг за границы привычных ролей. Возможность стать еще ближе. Может, это — их последний раз. Чувство утраты невесомо приласкало против сердца, как беличьей кисточкой; он вдохнул-выдохнул, и место прикосновения налилось щемящей болью. На руках остались белесые песчинки, Рокэ отрешенно обтер их о покрывало. Потянулся к ступням... Чулки Ричарда были насквозь мокрыми, а ноги — ледяными. — Ты так не хочешь в Надор, что согласен лечить лихорадку? — Что?.. Рокэ не ответил. Сорвал налипшие чулки, будто те по капле вытягивали из Ричарда жизнь, уложил себе на колени мелово-белые ступни с поджатыми пальцами, принялся растирать. Над головой пролетел тряпичный ком — это Ричард запустил в кресло наконец-то снятым камзолом, а после во все глаза уставился вниз. «Доволен выходкой?» — Рокэ насмешливо искривил рот и заозирался — в комнате не было ничего, что сошло бы за грелку. Чем ее заменить? Он позволил окоченевшим — скульптурно красивым — ступням вдавиться между своих бедер, зажал их, подержал. Пододвинулся, чтобы они уперлись в пах, куда от робкого прикосновения сильнее прилила кровь, накрыл всем собой, заключил в теплый кокон, и так, скорчившись, как кобра перед дудочкой факира, запрокинул голову до хруста шейных позвонков. — О-о-о-о, — отозвался Ричард. И покраснел. А затем, словно между ними никогда ничего не было, скрестил руки, спрятав низ живота. Таким быть нельзя. Это против всех правил, нечестно, запрещено. Внутри Ричарда — безбрежное озеро смущения, которое Рокэ придется осушить, словно древнему герою. Выпить до капли. Вычерпать дырявой ложкой. Решетом. Иначе проклятая влага, испаряясь из его пор, будет всякий раз бить в голову, как ведьмовка. Рокэ сел прямо и, рисуясь (нужно же показать, что владеешь собой), поднял уже немного отогретую ногу Ричарда. Тот опрокинулся назад, на локти, но жадного-жаркого взгляда не отвел. Свод стопы был вызывающе белым в сравнении с розовой пяткой, и Рокэ потерся об него щетиной, тронул ртом, прикусил, словно желал расцветить. Ричард дернулся, возмутился: «Щекотно!», но свободы не получил. «Ты сахар, ты кошкин сахар, твари бы тебя побрали. Весь, от макушки до пят. Сахар, сбрызнутый малиновым соком. Сахар, раззолоченный карамелью. Сахар, подкрашенный каштановым медом. И я буду облизывать тебя до тех пор, пока ты не растаешь». Он скользнул выше, к мыску, подышал на поджатые пальцы — как еще судорога не скрутила — и медленно, напоказ провел языком по сморщенной подушечке. А затем, наслаждаясь произведенным эффектом, обхватил ее губами и вобрал палец целиком. Ричард открыл рот в беззвучном вскрике и с шипением глотнул воздуха. Щеки и уши его полыхали, руки уже не прикрывали, а скорее надавливали на соблазнительную выпуклость, и Рокэ мог поручиться: один шаг отделяет Ричарда от того, чтобы начать ее поглаживать, а то и исступленно тереть. Один шаг? Почему бы не подтолкнуть? Пусть узнает, каково это — смущаться перед неуравновешенными южанами. Рокэ привстал и подался вперед, уронил Ричарда на спину, не выпуская его ног — теперь согнутых в коленях и прижатых к груди. Оторвался от вылизанного пальца, смял штанину, приник к подколенной ямке. Рука сама легла на выставленную задницу. Ричард коротко выдохнул, накрыл ладонью его затылок, взъерошил волосы — вышло так хорошо, что заскулить захотелось уже Рокэ. Он двинул рукой — тяжело, с нажимом, — впечатал ее в обтянутую штанами впадину между половинок, попытался обхватить их пятерней — это мое, мое, все мое! При мысли, какой Ричард сейчас открытый там, какой податливый, доступный, как близко, он зажмурился до золотых искр под веками и едва не прокусил губу. Кажется, проклятые завязки он все-таки порвал. Ричард не возмутился — слишком был занят тем, чтобы цепляться за покрывало, пока с него сдирали штаны. Рокэ подпихнул ему подушку под поясницу, выставив напоказ беззащитного, возбужденного, согнутого втрое, и сглотнул вязкую слюну. «Не боишься?» — спросил одним взглядом. Ричард, похоже, не знал ответа, но на всякий случай напрягся. Рокэ успокаивающе погладил его по волосам. Вернулся к поцелуям: опять под коленом, с внутренней стороны бедра, где он прихватывал загрубелую от верховой езды кожу; одурев от простого телесного запаха, терся носом, лбом, скулой, как пес, пока не уперся в темный от прилившей крови член. Ричард воодушевленно заерзал, но получил лишь легкий шлепок — не время. Замедляться было нельзя. Допускать лишние мысли — тем более. Рокэ вдавил плечи Ричарда в перину, чтобы его ягодицы сильнее приподнялись, сильнее раскрылись, и, не позволив брезгливости поймать себя на крючок, опустился от паховой складки ниже. — Что вы!.. А-а-ах... Вы! Делаете! А-а-а-а-а-ах... Это же немыс!.. Непри-и-и-и!.. лично-а! Ричард затрепыхался, забился, закричал — сперва укорял, но после сбился на бесконечное «Стыдно, стыдно, как стыдно». Попытался вывернуться, сбежать от ласки, но Рокэ не дал — удержал за бедра, хотя в Ричарда будто вселился сам Леворукий, так отчаянно он брыкался в первые секунды. А потом присмирел, стих и лишь глухо постанывал, когда язык Рокэ толкался в него снова и снова, — может быть, зажимал себе рот, Рокэ не знал, не видел, ему было все равно. Он вылизывал Ричарда: вверх и вниз — чтобы он стал мокрым, непристойно мокрым, одуряюще мокрым; вглубь и наружу — чтобы поддался, расслабился, забыл себя. Собирал горьковатый вкус мыльного корня и жар распаленного тела, вдыхал запах возбуждения — терпкий, головокружительный, такой знакомый; ловил невольную дрожь бедер. Пока мышцы лица не сводило судорогой. Пока язык не терял чувствительности. Он продолжал пальцем, мягко, осторожно, не позволяя почуять подмены, и опять вжимался ртом. Это не было противно, лишь непривычно, но так правильно, о Создатель, как же правильно. Доставлять Ричарду удовольствие, приручать, привязывать. Вести вперед, показывать новое, открывать перед ним острое и неизведанное. И узнавать о самом себе то, чего прежде не подозревал. Стоны Ричарда стали громче и протяжнее. Рокэ приподнялся. Вовремя: Ричард, зажмурившись, выгнулся в дугу и вскрикнул. Под задравшимся краем рубашки проступили ребра, на лбу и висках — капли пота, прозрачного, как роса. Побелевшие пальцы комкали покрывало. Ричард глотнул воздуха и обмяк, перекатившись на бок. На его животе, куда все это время упиралась блестящая от смазки головка, расплывались мутные потеки. Рокэ взял его за руку и лег рядом — до сих пор одетый, на грани лихорадки, вымотанный до предела и готовый продолжать до утра. — А вы... не хотите?.. не будете?.. — прохрипел Ричард, не поднимая взгляда от их ладоней. — Хочу и буду, — Рокэ еле ворочал языком, но смог усмехнуться. — Сегодня ты от меня так легко не отделаешься.